кроме пока что неприступного Виктора, Влад очень быстро нашёл общий язык и подружился. Комната наполнилась звуками: спорами о футболе, пересказами фильмов, запахом дешёвого табака, махорки и лака для волос «Прелесть». Это был его новый дом — шумный, тесный, но свой.
Через пару дней Влад, уже почувствовавший себя почти человеком после нескольких ночей полноценного сна, поехал к Зине, в старый университетский городок. Он застал её в полном расстройстве. Экзамен она сдала, но не прошла по конкурсу, проскочив буквально в сантиметре от заветной черты. Теперь она сидела за столом, уткнувшись в раскрытую ладонь, и тихо плакала. Рядом, обняв её за плечи, сидела Наташка — единственная из их комнаты, кому удалось пробиться в университет.
— Не переживай ты так, Зиночка, — уговаривала Наташа, сама сияя от счастья и оттого чувствуя неловкую вину. — В следующем году обязательно поступишь! Ведь так, Влад?
Влад остановился в дверях, сняв кепку. Он видел сгорбленные плечи Зины и понимал, что слова «не плачь» сейчас бесполезны. Нужно было что-то другое.
— Всё верно, — сказал он, входя в комнату. Его голос прозвучал нарочито бодро. — Зина, посмотри на меня. Перед тобой «вечный» абитуриент, кавалер трёх попыток, Влад Григорьев. Он трижды с мечом и щитом штурмовал неприступные стены высших учебных заведений, и трижды его, обескураженного и потрепанного, отправляли ловить бабочек на дальние хутора. Но! — Влад эффектно хлопнул себя по груди. — Он не сломлен. Он жив-здоров, можешь потрогать, если не веришь.
Зина подняла заплаканное лицо. Улыбка скользнула по её губам, не задерживаясь.
— И вообще, какая проблема — не прошла по конкурсу? — продолжал Влад, подходя ближе. — Не прошла сегодня — пройдёшь завтра! То есть в следующем году. А знаешь что? Я тебя здесь подожду. Мы вместе, как две боевые единицы, все эти конкурсы и проходные баллы одолеем. Рука об руку. Ну, или учебник об учебник.
Он обнял её за плечи, и это был уже не просто жест утешения. Это было обещание. Зина вытерла слёзы тыльной стороной ладони, улыбнулась уже по-настоящему, сквозь остатки обиды и досады. Потом взяла со стола чистый листок из тетради в клетку, что-то быстро написала на нём и протянула Владу.
— Вот тебе мой домашний адрес. Напиши мне. Обязательно.
Влад взял листок, аккуратно сложил его вдвое и положил в левый карман брюк. Потом, с театральной медлительностью, полез в правый карман, достал оттуда свой, уже подготовленный, смятый на углу листок и протянул его Зине.
— А это мой, — сказал он. — Я надеюсь, теперь постоянный домашний адрес. Пишите, заезжайте в гости. Буду всегда вам рад. Наташа, — обернулся он к подруге, — перепиши его на всякий пожарный. А то Зина от слёз всё размажет, не разберёшь потом.
Он стоял посреди комнаты, этот новый Влад, уже не лунатик, а человек с собственным углом, адресом и маленькой, но такой важной надеждой в кармане. Впереди была ночная смена, шум станков, усталость, но теперь всё это имело другой смысл. Это была не бесконечная дорога по кругу, а путь. Путь, на котором теперь была точка отсчёта и адрес для писем.
Глава 7
Наступали выходные, и комната номер два пустела, будто выметенная осенним ветром. Это было царство Влада, его первая в жизни собственная квадратура пространства — четыре стены, пропитанные запахом махорки, металлической стружки и юношеских амбиций. Но по субботам и воскресеньям оно вымирало. Обитатели, эти парни из одесских окраин и ближних деревень, разъезжались по домам — кто к родителям, кто к тёткам в тенистые дворики Молдаванки, кто в пригород, где воздух был сладок от запаха спелого подсолнечника. Комната, обычно густая от споров, смеха и звонких проклятий, затихала, обнажая унылый казённый пейзаж: голые койки, тумбочки, заваленные техническими справочниками, и вечный, несмываемый слой пыли на подоконнике.
Оставались двое: Влад и Богдан. Иногда к этому скудному мужскому собранию присоединялся третий — Санька Гузенко. Сам он был родом из-под Харькова, из тех мест, где широкие степи говорят на «гэкающем» наречии, но недалеко от Одессы, в какой-то прибрежной слободке, обосновался его старший брат — семейный, остепенившийся, обросший бытом и двумя карапузами. Санька изредка навещал его, возвращаясь то с банкой домашней аджики, то с лёгкой грустью в глазах, будто заглянул ненадолго в чужое, уже недоступное ему счастье. У Богдана же, как и у Влада, поблизости никого не было. Они были здесь чужими, пришлыми, людьми без тылов и воскресных семейных обедов. Эта общая неприкаянность сближала их, порождая странную, почти братскую связь, скреплённую не кровью, а скукой огромного портового города, в котором по выходным некуда было деться.
Когда Влад оставался наедине с Богданом, они отправлялись в бесцельные скитания. Город, сбросив трудовую недельную шелуху, преображался. Они шлялись по Приморскому бульвару, где ветер с моря трепал листья акаций, толкались в толчее возле рынка на Привозе, вдыхая густой коктейль из запахов рыбы, специй и пота. Но главным, почти ритуальным развлечением было приставать к девушкам. Особенно это любил Богдан. И, надо сказать, у него это получалось виртуозно.
Богдан был создан для того, чтобы на него обращали внимание. Работа в литейном цехе — не сахар, но она вылепила из него настоящего атлета. Каждый день по восемь часов ворочать десятикилограммовые лемехи с места на место — такая «физкультура» делает плечи шире, а спину — квадратной. Он был высок, строен, и даже рыжеватый оттенок его коротко стриженных волос, который в ином случае мог бы стать поводом для насмешек, на его смуглой, загорелой коже смотрелся как благородная порча, изюминка. Он не был нахалом, нет. Его подход был обезоруживающе прост: прямая осанка, спокойный, чуть ленивый взгляд, и улыбка — не наглая, а как бы извиняющаяся: «Вот, видишь, какой я нелепый, такой большой и одинокий». Девушки отвечали ему взглядами, а иногда и улыбками. Влад же, более худощавый и замкнутый, обычно отходил в сторону, наблюдая за этим действом с чувством, в котором смешивались зависть, снисходительность и искреннее восхищение товарищем. Он был статистом в этом спектакле, зрителем, покупающим билет на сеанс под названием «Как это делает Богдан».
Совсем иная атмосфера царила в комнате, когда оставался Санька. Тогда мир сжимался до размеров шахматной доски, расчерченной на шестьдесят четыре квадрата ярости и унижения. Влад резался с ним почти целый день, с коротким, чисто физиологическим перерывом на обед в заводской столовой. И он, как правило, проигрывал. Стабильно, беспощадно, к своему собственному неистовому негодованию.
А ведь в школе Влад считался сильным шахматистом! Он побеждал на районных турнирах, его хвалил учитель математики, сам заслуженный перворазрядник. Шахматы были для Влада островком логики, территорией, где он чувствовал себя полководцем. До встречи с Санькой. Санька, этот тихий, несколько угрюмый парень с руками, вечно исчерченными царапинами от слесарного инструмента, играл не как полководец, а как сапёр или, ещё точнее, как паук. Он не строил грандиозных комбинаций. Он плёл незаметную, липкую паутину из мелких, незначительных на первый взгляд угроз. Он жертвовал пешки не ради атаки, а чтобы заманить в ловушку. И каждый раз, когда его невзрачный конь или слон совершали решающий укус, на лице Саньки появлялась одна и та же ехидная, кривая улыбка. Он откидывался на спинку стула, смотрел поверх доски на побагровевшего Влада и произносил своим негромким, глуховатым голосом:
— Может, на сегодня хватит?
Эти слова, это «хватит», звучало как высшая форма издевательства, как плевок в его самолюбие. Влад, свирепея от этой улыбки, молча, с таким треском, что фигурки подпрыгивали, расставлял позицию заново и, прорычав сквозь стиснутые зубы «Давай ещё», с размаху двигал королевскую пешку. Иногда эти поединки, словно в насмешку, начинались ещё в постели, едва они просыпались. Благо кровати стояли рядом, и достаточно было поставить между ними табурет, а на него — потёртую картонную доску. И тогда первый утренний свет, пробивавшийся сквозь грязные окна, заставал их уже склонившимися над чёрно-белыми полями, а первый звук дня был стуком деревянной фигуры — тяжёлым, как удар молота о наковальню.
Бывали, впрочем, и светлые, объединяющие всех троих дни. Когда бархатный сезон ещё не сдался окончательно наступающим холодам, и солнце, уже не палящее, а ласковое, припекало спины, они всей оравой ехали трамваем на пляж «Лузановка». Трамвай, дребезжа и лязгая, увозил их от заводской серости в царство свободы и ветра. Там они отрывались по-мальчишески, по-полной: ныряли в уже прохладное, солёное море, гоняли в футбол на песке, загорали, лениво обсуждая соседских девиц. Богдан, разумеется, блистал — его торс, отливавший бронзой, сам по себе был произведением искусства на фоне бледных городских тел. Санька больше молчал, щурясь на блики на воде. А Влад чувствовал в эти дни редкую, почти совершенную гармонию. Но погода всё чаще капризничала. Небо заволакивало низкими свинцовыми тучами, ветер с моря становился колючим, и бархатный сезон таял, как последнее мороженое в осенней луже, оставляя после себя только сырость и ожидание зимы.
На работе дела у Влада поначалу шли из рук вон плохо. Его мечта о токарном станке, этом воплощении рабочей романтики, разбилась о суровую реальность заработка. Выяснилось, что на токарке, если ты новичок без протекции, много не заработаешь. Правильнее будет сказать: не много, а вообще ничего не заработаешь. Цех жил по своим, не прописанным ни в одном уставе, законам. Все солидные, «денежные» детали, за которые платили живые рубли, забирали себе старожилы, те самые, кто работал на заводе, кажется, со дня его основания, обрастая, как ракушками, привилегиями и особыми правами. Новичкам же, вроде Влада, доставались жалкие, копеечные деталюшки — какие-то шпильки, втулочки, болтики. Их можно было точить целый день,
