до ломоты в спине и тонкой металлической пыли в лёгких, но при подсчёте в конце недели выходило, что на обед в той же столовой было потрачено в два раза больше. Это был экономический абсурд, работа в убыток себе. Чувство тщетности разъедало изнутри сильнее любой кислоты.
В конце концов, Влад, стиснув зубы от унижения, пошёл к мастеру и попросил перевести его в слесари-сборщики. Он готовился к борьбе, к отговоркам, но, к своему удивлению, не встретил ни малейшего сопротивления. Мастер, усталый человек с вечно воспалёнными глазами, лишь махнул рукой: «Хочешь — вали. Одним балбесом меньше». Перевод оформили быстро и безболезненно, словно избавлялись от ненужной вещи.
И мир перевернулся. Сборочный цех — это была иная вселенная. Здесь царил не унылый гул одиночных станков, а динамичный, почти музыкальный ритм коллективного труда. Здесь не было места индивидуализму токаря. Здесь каждый винтик в механизме большого был сам таким же винтиком. Каждый рабочий отвечал за свой узел: один собирал раму, другой навешивал механизм подъёма, третий монтировал лемехи. Это был живой, пульсирующий конвейер. Поначалу бесформенная груда железа — балки, листы, пальцы — начинала обрастать деталями, скрепами, болтами. Узел переходил с верстака на верстак, обрастая новыми узлами, и в конце этого стального пути, под лязг гаечных ключей и шипение пневматических отвёрток, рождалась мощная, готовая к труду машина — трёхкорпусный плуг, пахотный богатырь. Работа была интересной, почти творческой. Видеть, как из хаоса рождается сложный механизм, — это завораживало. И платили за неё по-человечески. Но была и обратная сторона.
Конвейер — это неумолимый бог. Он не терпит остановок. И он останавливался. Часто, внезапно и по дурацким причинам: где-то на предыдущем участке не доделали узел, где-то не подвезли какую-то мелкую, но критически важную деталь вроде стопорного кольца или шплинта. И всё. Конвейер замирал. Сборочный цех погружался в гнетущую, неестественную тишину, нарушаемую лишь вздохами, перебранками и щелчками зажигалок. А время текло. И за простой, как известно, никто ничего не платил. Поэтому и зарплата здесь была норовливой, непредсказуемой: то густо — когда месяц шёл без сбоёв, то пусто — когда неделями стояли из-за чужой нерасторопности. Это учило не только терпению, но и фатализму.
Постепенно Влад обвык, врос в этот новый ритм жизни. Общежитие, работа, редкие вылазки в город — всё сложилось в некую устойчивую, хотя и скудную, систему. И, как это часто бывает, обретя чувство уверенности, он позволил себе маленькую роскошь — начал нарушать дисциплину. Проще говоря, стал иногда опаздывать. Работая теперь только в первую смену, он по молодости лет и от усталости порой банально просыпал, когда будильник-«ходики» отчаянно дребезжали на тумбочке, а тело, отягощённое вчерашними нагрузками, отказывалось подчиняться.
Табельщица цеха, девушка по имени Клавдия (все звали её Клавой, но за глаза), была живым воплощением партийной дисциплины и учёта. У неё, казалось, было высокое, почти метафизическое чувство ответственности не только за явку, но и за моральный облик каждого работника. Она знала про всех всё. Где живёт, с кем живёт, какой домашний телефон (если таковой имелся), кто пьёт по чёрному, а кто лишь балуется по праздникам. А уж про обитателей общежития напротив, этого филиала её вотчины, она осведомлена была так, будто сама там прописана. Она знала не только номера комнат, но и кто на какой кровати спит, кто с кем в ссоре, а кто тайком водит девок после отбоя.
Однажды утром с Владом случилось то, что позже в комнате №2 будут вспоминать с эпическим смехом. Он спал глухим, мёртвым сном после ночных шахмат с Санькой, которые, как водится, закончились серией сокрушительных поражений. И ему стало сниться что-то смутно приятное, может, даже начало эротического сна, где фигурировали не черно-белые ферзи, а нечто более теплое и осязаемое. И в этом сне кто-то нежно тряс его за руку.
Но чем дальше, тем меньше в этом касании было нежности. Тряска становилась всё злее, настойчивее, и сквозь пелену сна начал пробиваться чей-то голос, резкий и деловитый. Влад, мыча, попытался отмахнуться, но тщетно. Он открыл глаза, и туман сна рассеялся, обнажив суровую реальность.
Над ним склонилась Клава, табельщица. Молодая, на удивление, даже красивая девушка с гладко зачёсанными волосами и строгими глазами. Но от эротики в этот момент не пахло и на расстояние пушечного выстрела. Её лицо было искажено официальным гневом. Она дёргала его за руку, как провинившегося щенка.
— Григорьев! Ты что, совсем что ли? Очухайся! — шипела она, стараясь не кричать, но её шёпот был звонче любого крика. — Время! Девятый час на дворе, а ты дрыхнешь как мартовский кот после блядок! Живо одевайся и на работу! Мастер уже себя не помнит!
Сознание Влада пронзила спасительная молния ужаса. Девятый! Смена началась в восемь! Он метнул взгляд по сторонам. Половина коек в комнате пустовала — их хозяева уже были на местах. Но на других, на тех, кому выпала вторая смена или выходной, приподнялись на локтях сонные, улыбающиеся физиономии. Они наблюдали за этим бесплатным утренним спектаклем, тихо посмеиваясь. Их логика была проста: раз спит, когда все уже на работе, значит, тому есть веская причина — может, в ночную смену трудился? А раз пришла Клава — значит, причина должна быть архивеской. Им было интересно.
Влад, красный как партизанский стяг, вскочил. Он не помнил, как одевался — это было какое-то хаотичное метание штанин и рукавов. Умываться? Чистить зубы? О чём вы! Он натянул ботинки на босу ногу, схватил со стола засаленную кепку и, не застёгиваясь, вылетел из комнаты, снося на бегу табурет. Он пронёсся мимо ухмыляющегося вахтёра, выскочил на улицу и пустился бежать через дорогу к проходной завода. В голове стучала одна мысль: «Всё, люлей от мастера получишь — на всю оставшуюся жизнь». Он уже мысленно рисовал себе картину публичного разноса, лишения премии и позорного стояния у доски почёта, но наоборот.
Однако день прошёл на удивление гладко. Мастер, увидев его, только хмыкнул и махнул рукой в сторону конвейера: «Встал? Ну, давай, занимай место, без тебя тут уже простой намечается». Никаких люлей, никаких выговоров. Всё как-то обошлось, словно утренний визит Клавы был достаточным наказанием. И Влад, уже закручивая очередной болт, подумал, что, возможно, надо мысленно сказать спасибо этой милой, чересчур ретивой табельщице цеха. Она, в своей бескомпромиссной правоте, может, и спасла его от чего-то худшего. А может, просто сделала этот осенний день чуть более запоминающимся, добавив в его биографию столь нужный штрих абсурда. В конце концов, не каждому парню выпадает честь быть разбуженным красивой девушкой — даже если разбудила она его не для романтики, а для труда на благо советского сельского хозяйства.
Глава 8
Осень в тот год вступила в свои права решительно и бесповоротно. Воздух, еще недавно напоенный последним теплом, стал прозрачным и острым, как лезвие. Дожди, не спеша и основательно, затягивали серое небо на несколько дней кряду, и тогда за окном стоял монотонный, убаюкивающий шёпот капель. Настроение у Влада было созвучно этому унылому пейзажу – такое же промозглое, тоскливое, лишённое красок.
Письма Зине, которые он выводил в эти дни на листах в клетку, тоже получались под стать погоде – сумрачными и полными юношеского, несколько наигранного отчаяния. Зина отвечала без задержек, и в каждом её конверте, пахнущем духами «Красная Москва», словно пробивался лучик солнца. Как-то незаметно, само собой, между ними установилась странная, почти мистическая связь. Зина невольно взяла на себя роль заботливой, вечно тревожащейся матери, а Влад, сопротивляясь, но втайне радуясь, стал её «непутёвым сыном», живущим где-то далеко и вечно попадающим в истории. Она опекала его на расстоянии, давала мудрые, подчас простодушные житейские советы, а иногда – строго отчитывала за легкомыслие или какую-нибудь глупость, которую Влад мог ляпнуть в письме, не подумав.
Как-то раз Влад, движимый смутной ревностью, вскользь спросил её о том враче со «скорой», но Зина, будто не заметив вопроса, легко перевела разговор на что-то другое. А когда Влад, в приступе жалости к себе, пожаловался, что его «здесь обижают» (хотя сам он был парнем бойким и мог кого угодно обидеть), она на полном серьёзе написала, что готова приехать и «разобраться со всеми этими хамами». Владу пришлось срочно каяться и признаваться, что это была неудачная шутка. Зина не оценила юмора, и они едва не поссорились, что только подтвердило всю серьёзность их странных, письменных отношений.
Однажды, листая местную газету в поисках хоть какой-то отдушины, Влад наткнулся на маленькое объявление: на улице Котовского, в помещении старой библиотеки, проводился сбор начинающих поэтов и писателей. В памяти всплыли прочитанные у Катаева строки о литературных кружках двадцатых годов, из которых вышли будущие титаны – Багрицкий, Олеша, Ильф. Сердце его, затосковавшее по чему-то настоящему, романтическому, ёкнуло. Он записал адрес и в назначенный час, смущаясь и волнуясь, уже стоял у тяжёлых дверей бывшей читальни.
Сбор проходил в полуподвальном помещении, пахнущем старыми
