- Значит, договорились на завтра после двух часов.
- Как уже? Когда это мы договорились? Витя, ну что с бабами делается… и моя такая же. Все решает и потом делает вид, что это ты сам додумался, и тебя же за свое решение хвалит.
- Александр Николаевич, «что хочет женщина – того хочет Бог».
- А вы верите, что Он действительно, каким-то непостижимым для ума человеческого образом, существует?
- Кто? Бог? Для ума, с его непостижимостью, скорее всего, нет. А для сердца. Для души…
- Так, стало быть, и душа имеется?
- А это у кого как? А вас есть. Только…
- Что только? Договаривайте.
- Темная она и мрачная. Может быть больная, мне так кажется.
- Ни хрена себе! Извините. С чего вы это взяли? Впрочем, почти лет десять назад мне это уже…
- Вот видите.
- А это тоже входит в вашу профессию? В душу влезать, или сразу в постель?
- Как получается. Чаще всего, нет. Мои пять минут, надеюсь, истекли. Провожать меня, а тем более, подвозить, не нужно. Я знаю, где здесь остановка электрички. До свидания. До завтра. Кстати, если Инна Васильевна изъявит желания принять участие, или хотя бы присутствовать - это будет просто замечательно. Пока.
- Пока, пока, Галина Петровна. Озадачили. Витя, все же до калитки проводи, а на обратном пути тихонько на кухню пройди, - пацанов укладывают на «тихий час», - и упаковочку пива захвати.
На том и расстались с «представителем». Пока Виктор ходил, Саша вокруг скульптуры обошел, крыло свесившееся погладил горячее – металл на солнце быстро нагревается. Головой пару раз мотнул, будто какое наваждение стряхнуть или вытряхнуть из головы пытался. И, снова в беседке сел за столик. Настроение испортилось.
Крадучись, на цыпочках, даже уже вне дома, появился Виктор.
- Не прошло и года. Как там мои пацаны?
- По хорошему, завидую их сну. Только легли и засопели. Славные ребятишки. Надо будет им мою Антонину привезти. Познакомить.
- Давно пора бы.
Посидели молча, пива попили, любуясь на сирень цветущую и рябину. Всегда, когда муторно становилось на душе, хотелось просто с мужиками, с друзьями.
- Не мешало бы нам собраться всей когортой. Давно пора. Кто с дочкой-то нянькается?
- В яслях.
- С ума сошел? Тащи ее сюда. Какая разница – два парня и одна принцесса, а? Тащи. Нечего ей на общих горшках сидеть. И коллективчик приличный, будет, кого за косички таскать.
- Да какие еще косички.
- Не понял тона? Витя, баба бабой, а ребенку отец нужон, мужская рука, понял? Вполне ответственно заявляю. Тем более что Люба с гастролей не вылезает, опять же без женской ласки в таком возрасте. Ладно, думай. Теперь к делу.
- Докладываю. Только из «Тишины». В офис заехал, вот эту дамочку захватил, между прочим, ее хвалят, не брешет. Кстати, она не корреспондент, а режиссер. Улавливаешь разницу? Ну, а потом к тебе.
- Что там? Как «Пушкин»?
- Ты мне скажи, почему ты его не замочил? Придавил только, до сих пор сипит.
- Не знаю, тогда знал, а теперь… не знаю. Как он?
- Все на себя берет, жить не хочет. И еще, хочет тебя видеть. И еще... От адвоката предложенного отказался, хочет, чтобы я его защищал. Понимаешь, какое дело? Мало того, что у меня никакой практики нет, но… еще и не хочу, не хочу до судорог.
- Ну, защищать ты его, положим, будешь. Только проигранное заранее это дело. Если не пожизненное, то лет двадцать по совокупности, какая разница? Устрой свидание. Только без свидетелей.
- Тебе мало одного?
- Устрой. Пока сам не знаю, для чего нужно, может, еще и передумаю. Только, что-то он знает и не скажет, даже если умирать будет, никому. Может, мне удастся. Дела у него были с моим предшественником, понимаешь. И… нет, ничего. Просто знать хочу.
- Попробую следователя уломать, но не обещаю. И еще. Юрка, ты знаешь, шибко гордый, сам ничего не попросит, а Варька, тем паче…
- Какие проблемы?
- Да, ерунда какая-то у них с издательством. В общем, хреновые дела, раздрай пошел. Хиреет издательство. Хозяин просто хапок какой-то, только что не порнуху заставляет издавать.
- Вить, разведай подробнее. Если надо, я это издательство со всем его дерьмом куплю на корню и пусть владеет Юрка. Только как-то, ну сам понимаешь, чтобы не от меня было, через подставное лицо какое, что ли? Иннка не будет против, она «тащится» от Варвары, то есть от Дворянской. Так что считай, что сделано.
- И еще. Инна просила не говорить.
- Пропустим это мимо ушей.
- За дополнительную плату приказала стать твоей «тенью». Как тебе?
- Класс! Мне только телохранителя не хватало. С другой стороны, если разобраться, лучше уж ты, чем еще кого-нибудь - другой «шестерить» начнет. Соглашайся. «Погудим» и побродяжничаем вместе, а? Гениальная у меня подруга жизни! Все рассчитала. Ты видел этих «телохранителей»? От звука пробки шампанского на пол ложатся, вместо прикрытия «тела». Гениально. Я согласен на все сто. И если «по бабам», то тоже вместе, понял?
Посмеялся коротко, а потом, вдруг, тихо, но твердо добавил,
- Витя, очень прошу тебя. Этой Галине Петровне позвони. Откажись – не может, мол. И все. В крайнем случае, здесь не надо.
Хотел было Виктор спросить, что «какого, черта здесь эта крылатая и хвостатая баба на камне делает и…», но увидел, что Сашка в каком-то «улёте», не стал ничего говорить, только молча кивнул.
***
- Сашенька, родной мой, странное ощущение меня не покидает. Ты здесь, и будто тебя нет. Вот мы с тобой уже третий год, а я, вдруг только начинаю понимать, что я тебя совсем не знаю. Скажи, скажи, почему ты никогда о себе не рассказываешь, о прежней жизни? Как ты жил прежде? Почему ты меня к себе не впускаешь? Мне все время кажется, что ты… что я… вроде как в прихожей, в полутьме, на низеньком ящичке каком сижу, а ты там, в большой комнате светлой, большим и очень важным делом занимаешься. А я отчего-то, я даже боюсь поскрестись в дверь. В детстве меня так наказывали и, иногда я и сама не понимала – за что. Только обидно было. Но я никогда не плакала, никогда.
Инна лежит широко раскинувшись, как «Обнаженная маха» у Франсиско Гойи. И таким же светом синевато-золотистом полна мансарда. От полной луны, что заполняет собой все самые темные углы и огарка свечки, что вот-вот догорит и уже начинает мигать. А Саша в кресле напротив устроился покурить и рассматривает ее. И лицо его тоже с одной стороны луной туманится, с другой подмигивает живым подсветом свечи.
И долгая длинная тишина. И дымок от сигареты забытой в свесившейся с кресла руки, тонкими паутинками к луне тянется. И, такими же паутинками слова окутывают.
- Мне очень хорошо с тобой, радость моя. И, через три года я все еще твой любовник. И если бы три года назад мне сказали, что будет так, и будут у нас ребятишки, я ни за что бы этому не поверил. Я люблю тебя. И готов повторять это по десять раз на дню и по сто раз каждую ночь. Я не знаю, порой я сам не знаю, что со мной. Давно. Может, лет с десяти. Просто у меня бывают минуты, когда внутри наступает, как бы это назвать, полное безмолвие. Молчание. Когда мыслей никаких, понимаешь? Только «мотор» в груди гулко бухает. И это молчание, нет, все-таки, безмолвие, оно… как-то все расширяется и расширяется. А я все чего-то жду… жду, что вот сейчас непременно что-то такое должно произойти, отчего жизнь моя и всего, что меня окружает, каким-то образом изменится… как-то. Потом это проходит, как выключатель, какой щелкает. И все. И дальше… дальше - остаются только сны, которых я совершенно не помню. Только ощущение, что я в чем-то виноват, что я что-то сделал не так, не так и не там живу, словом, не на своем месте. Видишь, у тебя от твоего детства осталось чувство обиды, а у меня – вины. Перед кем, я не знаю. Наверно, перед самим собой, за то, что родился, может быть, не знаю. В общем, бред сплошной.
- Саша, ты знаешь, я поняла. Я все поняла. Это Луна! Это Луна нас заставляет нести такую… бредятину. А может и не бредятину вовсе, только ты знаешь, ты во сне часто разговариваешь.
- Разведчик из меня не получится. И в чем же я тебе во сне признаюсь?
- Не скажу… не важно. Теперь это мой секрет.
- Ага, вот значит как? Тогда мне остается только приступить к пытке за номером 85… или… ну, не важно, за каким номером описана эта пытка в «Камасутре»…
***
- Сашенька, ты о чем думаешь?
Свечка давно погасла, и луна поднялась. И теперь только бледный квадрат от нее, в котором чуть искрятся пылинки, лежит у открытых настежь дверей балкона. И сверчок начал свою «серенаду», полную вечной тоски.- Я сверчка слушаю. Почему-то я раньше его никогда не слышал?
[justify]- Ты опять далеко-далеко… вот только что