- Мне нужно разобраться. Я все еще в плену. У самого себя в плену. В плену у Сибири. Мне непременно нужно съездить, словно зовет кто…
- Я с тобой. Теперь я тебя никуда не отпущу.
- Нет. Я должен один. И вопрос такой теперь: сколько мы можем потратить на благотворительность?
- Сколько надо, в разумных пределах.
- Хороший ответ.
- И если не секрет? Впрочем, можно я догадаюсь? Если ты собрался свой детский дом разово облагодетельствовать, то лучше просто взять его на полное наше попечение.
- Вовек бы не додумался. И вот еще за это тебя люблю.
- Ах-ах-ах, просто хорошая реклама при не очень уж больших затратах, пять минут рекламы на телевидении дороже стоят. Мой гуманизм далее не простирается. Посмотри сколько бездомных ребятишек по вокзалам болтается. Если их всех пристроить, без штанов останемся, а они все равно будут. Пусть уж государство о них думает, мы налоги исправно платим.
- Ради Бога, не надо об этом. Я предлагаю тебе взять ребятишек, прихватить до кучи Антонину Викторову, Варвару со Светланкой… еще кого хочешь, и поехать на пару месяцев в Сочи. А я на пару недель слетаю в Сибирь… ну, на три… да, на три недели и присоединюсь к вам. Идет?
- Виктора с собой возьми.
- Нет. Я должен сам, один. И еще я должен встретиться с «Пушкиным». Он знает что-то, что мне необходимо знать… я чувствую…
- С этим уродом? Удавила бы и рука не дрогнула.
- Следователь тебе не предлагал встретиться с ним?
- Нет, показания сняли и все. Боятся, что не удержат меня.
- Да. С этим уродом, если бы было нужно, я бы его еще там удавил… и… не нужно никакого телевидения, я прошу. Не нужно этой… Галины Петровны. Потом, все потом. Сначала решить все проблемы надо.
- Пока ты жив, проблемы будут. Проблемы - это и есть жизнь.
- Все. Все проблемы будем решать завтра. Я есть хочу.
- Сейчас что-нибудь придумаем. Такого раннего завтрака у нас еще не было.
- У нас еще много чего не было с тобой. Но будет. Я это знаю.
***
«От сумы да от тюрьмы…» - избитая фраза. Тем не менее, достаточно верная, и никому не рекомендуется проверять ее непреложность. Все равно жизнь сама распоряжается, кому где быть - кому «на коне», кому с сумой в переходах метро сидеть, а кому…
Комната, очень похожая на ту, в бомбоубежище. За исключением, пожалуй, небольшого окна, железной решеткой забранного, за которым в метрах четырех кирпичная стена обшарпанная и поделенная косо солнечным светом на две неравные, половины. Одним словом, - тоскливо и это зрелище.
В комнате, вернее, в камере для допроса следователями и всякого рода разговоров адвокатов с подследственными, стол, два стула. Александр даже не стал проверять, намертво ли они к полу пришпилены, как это во многих фильмах снимается, или же нет. Не до этого, потому гораздо больший его интерес вызывает его недавний мучитель. Поменялись они сейчас ролями. И теперь уже Александр как тогда «Пушкин», молча достает сигареты и зажигалку, кладет все это на стол и ждет. Правило жизненное у него – «хочешь узнать больше, не начинай первым интересоваться, само собой получится как надо, да еще с большей пользой». Вот и сидят двое, молча курят, да на эту кирпичную стену за окном, по которой ползет медленно тень и все больше места занимает, посматривают. Будто, от этой самой тени, оттого, как быстро она «съест» освещенную солнцем часть стены, зависит то главное, ради чего и сидят здесь друг против друга два человека.
«Пушкин» Владимир Дмитриевич, сдал за это время изрядно. Оно и понятно – «не Сочи». Стал совсем сед и пожелтел, щеки еще больше ввалились, а в глазах появился какой-то лихорадочный блеск - нехороший признак, к доктору не надо ходить.
И все-таки, Александр первым не выдержал:
- Молчать, конечно, мы оба умеем. Зачем хотел видеть?
- Зачем звал, не помню. Может, в последний раз захотелось увидеть.
Голос сиплый, но не совсем уж такой «безнадежный» как представлялось
- Это напрасно. На суде бы встретились.
- До суда еще дожить надо. Скажи, почему ты меня тогда «не домочил»?
- Не хотел. А потом…
- Думаешь, это потому, что я тогда посулил сказать тебе, что-то такое, чего не знаешь?
- Может быть.
- Говорить, собственно, не о чем. Сам бы до всего и докопался, если бы поинтересовался материалами дела этого, да и прежних тоже. Я к тому в адвокаты дружка твоего и сватаю. А если хочешь совсем коротко, то… вот какая штука любопытная выходит. Мы с тобой, в некотором роде, родственнички. Да еще, пока я здесь парюсь, кое-что проведал. Очень тебе любопытного. Наш тюремный телеграф, что твой интернет работает. Все узнать, накопать… или, как там сейчас говорят, «скачать» можно.
- Что-то такое происходит. То мне царскую фамилию шьют, то…
- Уголовника отпетого в родственники? Кто же тебе про царскую фамилию?
- С телевидения…
- Ну, положим, все мы родственники, от Адама и Евы.
- Я почти так и сказал, слово в слово. Но вы-то здесь при чем?- Если покопаться, то выходит, что так. Базукиным я был не всегда. До этого был Козыревым. Не о чем не говорит?
- Инна Васильевна? Кем она-то?
- Нет. Николай Николаевич Козырев приходился мне племянником. И надо сказать любимым племянником, до одного случая. Так что, «на свете много есть чудес, Гораций». И жил я не по своей воле в Сибири, братец сослал. И так, оказывается, бывает. Хорошо еще не упек «на десять лет без права переписки», хотя в то время уже, кажется, не было такой статьи. Такой вот Павлик Морозов был. И, потом, не всегда же я был уркой. Работал я там врачом, тебе не надо знать, где и каким. - И за что же вас так?
- Смешно для вашего поколения будет. Студентом медицинского института еще был. На смерть вождя, товарища Сталина написал стихотворение. В творческих муках рождал, со слезами и с упоением. Да и отправил утром в «Комсомольскую правду». И что-то там нашли крамольное… в стишке юношеском. А брательник мой, уже у Королева в то время работал, «помог», что называется. Очень похоже на него, за самого себя пересрал. Отправили меня подальше от греха, а по дороге нечаянно пришлось «потерять» паспорт. В общем, долго объяснять, что и как. Только стал я Базукиным. После уже, когда страх прошел, не захотел возвращаться. А лет, двадцать пять назад, примерно, помог я с дуру племянничку в одном щекотливом дельце, а он меня же за это и «отблагодарил», по стопам папани своего. На три года упек меня. Я горячий был, плохо переносил неволю. Вместо трех, неполных десять отмотал. И потом еще два раза «прогулялся» по мелочевке.
- Красивую сказку рассказал, только я к твоему племяннику никакого отношения не имею. Темно говоришь.
- Если не принимать во внимание, что женился ты на его вдовушке. Если глыбже, конечно, не копать. И тут я тебе помогать не буду. Вот только это я хотел тебе сказать. Устал я. Прощай, пошел я. Передачи мне от тебя носят?
- Да.
- Не трудись больше. Завязывай с этим делом.
Хотел, было, Александр еще что-то спросить, узнать. Только что-то не пустило его это сделать. А Козырев-Базукин Владимир Дмитриевич тяжело поднялся и поплелся к двери. Стукнул пару раз, увели чтобы, и лбом в дверь уперся.
- Не откроют, не слышат – далеко сидят.
- Эх, щенок ты еще, чтобы… писали они нас. Так что, сам понять должен.
А когда дверь уже открылась, оглянулся и с усмешкой кривой спросил, вдруг:
- Тебе, Сашка, случаем, сфинкс с его загадкой вечной не снится? Если не снится, долго жить будешь. Живи. Прощай, родственничек.
Как обушком по голове… сорвался вдруг Саша. Не выдержал – заорал в уже закрытую дверь:
- С какой еще загадкой? С какой загадкой? Загадкой сфинкса? Нет никакой загадки. И не было. Просто это ЧЕЛОВЕК!
Дверь закрытая уже, дрогнула своим железом, чуть приоткрылась обратно, и из коридора уже издалека будто, шагами по коридору притушено тихо сказалось
- Так ты еще и не глуп ко всему? Тогда попутного тебе ветра… в задницу…
***
На следующее утро позвонил Виктор и сообщил, что Базукин покончил с собой. Не стал расспрашивать, что и как. Ни к чему было. Да и какая разница? Что-то еще оторвалось со смертью этого совсем непростого человека, будто потерял что-то, будто окружающий мир незаметно почти, но все же стал бледнее…
***
[left]23. [font=Verdana,
