А только почти тридцать лет назад случился вот такой фокус. Прирабатывал я тогда медбратом при одной поликлинике районной в Сибири. Да в этой же поликлинике и жил, вроде ночного сторожа. Образования-то только три курса мединститута, больше мой брательник не дал закончить, да и сам я отчасти. Да, вроде бы я тебе об этом сегодня рассказывал. Так вот. Я, значит, тогда еще подавал признаки жизни – по праздникам там или каким датам, открытки посылал брательничку, давал ему знать, что, мол, жив еще, и очень надеюсь, что меня отсюда вытащит, когда время придет поинтереснее. Только никогда ответов на открытки эти не получал. А тут племяш, Колька вдруг письмо нацарапал – так, мол, и так, встречай. Еду, мол, проведать дядьку своего. И маленькое дельце есть, о котором в письме не получится написать. Я обрадовался, лет шесть или семь его уже не видел. А тут и телеграмма поспела – встречай.
Приехал. Да не один, а с невестой. Инке тогда еще и пятнадцати не было и уже на шестом месяце. Это-то я еще прямо на вокзале определил. Смекнул, что дельце такое щекотливое. И если я помогу, так мне что-нибудь обломится на предмет моего возвращения из этой ссылки. Ну и помог. Только какой уж тут аборт, когда уже рожать можно. Одним словом, способствовал рождению пацанчика. Прямо в поликлинике, ночью. А утром, отвез в роддом, что почти за двадцать пять километром. Чего-то там набрехал про девочку приезжую, что прямо с поезда приперлась, а как родила, тут же и слиняла. Надо было бы сказать, что баба, какая, а я, от волнения, что ли, брянкул, что девочка молоденькая. И назвалась, мол, Ирой. Вот такие дела. Начали меня трясти, а Колька, засранец, вместо того, чтобы как свидетель выступить, умыл руки и уехал. Пришлось на себя все брать. А еще главврач поликлиники медикаменты на меня списал и перевязочные материалы, которые сам же пропивал. Ну, и по совокупности – воровство и незаконное медицинское вспоможение. Оказывается, запихать в тюрягу человека любого можно. И на за что, было бы желание. А вот какой человек из этой самой тюряги, да с зоны выходит, это никого не колышит.
Прошел я эти все «науки», я стал, тем, кем стал – уголовником и рецидивистом.
Это еще не все. После того, как ты меня придавил по-родственному, пришел в сознание уже в «матроске». А через пару деньков, по «внутренней связи» настучали мне ответ, на мой вопросик годовалой давности. Ходок-то мой уже там с полгода грелся…
А теперь приготовься к главному. Ребятенку, что я тогда принял, имя дали – Александр. И догадайся с одного раза, какую фамилию приклеили на всю жизнь. Ну, и кем ты мне теперь приходишься? Не поплохело? И кем тебе Инка приходится? И ребятишки от нее рожденные, жаркой ночкой, зачатые тобой? И кем я тебе? Просек? И живи с этим дальше.
Ну, а мне пора. У меня билет в один конец, так что точно, больше не встретимся.
А могли бы славно с тобой на берегу моря пожить, попивая перно. Единственно, о чем жалею, что так и не попробовал это самое перно. Может быть, дрянь приличная, кислятина. Теперь уж не узнаю, ну черт с ним с этим перно.
Долго думал, чем бы закончить свое послание. Ничего лучшего не придумал, чем написать мое стихотворение. Ты не думай, не матерное, не на зоне писанное. Из ранних моих творений, и может быть самое лучшее. Особенно хорошо оно читается в этой вонючей камере, с окошком в четыре кирпича под потолком, в которое солнце никогда не попадает. Да теперь это тоже все равно уж. Написал этот стих я тогда, когда мне было примерно столько же, сколько тебе теперь. Дарю. И прощай.
Козырев-Базукин-Пушкин.
Дремотою вечер обозначен,
День забот упал на дно души,
Где в чернильной печали заводи
Пишут летописи камыши.
Как старуха с тяпкою на грядке,
Месяц ковыряет дальний лес.
Паутинкой тонкой на пригорки,
Тишина спускается с небес.
Тишиною околдованы березы,
Тополь полистал свой толкователь снов,
Нарядились в багряные ризы
Лики дальних, бледных облаков.
Сыростью повеяло с востока
Канонада звезд рванула в Лету,
А душа вдруг распахнула крылья
Изготовясь к дальнему полету
Жизнь моя прожитая неспешно,
Лихо вписанная в горки, в виражи
Встрепенулась, и взлетела, сбрасывая,
Всех одежд налипших миражи.
***
Если бы у Саши были какие-нибудь необыкновенные возможности, то он постарался бы сразу очутиться в Болшево. Но машина действительно барахлила, и при скорости больше семидесяти, казалось, что она начинает разваливаться на куски. И впервые, пожалуй, за много лет он не мог определить на слух, что же с ней творится – все его мысли бежали впереди автомобиля. И чем ближе он подъезжал к дому, тем сильнее его заполняла непонятная тревога, гулко стучащая в месте старой раны под ключицей.
Поворачивая в свой переулок, увидел, что ворота его участка стоят открытые настежь. От этого еще больше занервничал. Машина, видимо почувствовав это, разом заглохла. Саша бросил ее посреди переулка, и даже не закрыв дверцу, чуть не бегом пошел к дому. Машина, на которой приехала Инна, тоже оказалась открытой, брелок с ключами лежал на панели, а в открытом бардачке пусто.
В гостиной горел свет. Саша прошел через веранду, в которой дверь тоже была открыта. На полу гостиной лежала тетрадка и разорванный блок сигарет. Саша подобрал тетрадку, машинально сунул её в карман пиджака и прошел в спальню. Никого.
Саша быстро вернулся на веранду и взлетел по лестнице на мансарду – никого. Так же стремительно спустился, пробежал по коридору, наступив при этом на сигаретный блок, и чуть не упав при этом. Мельком посмотрел на кухню, в которой тоже было темно, и только тогда открыл дверь ванной…
Закрыл медленно краны и вытащил заглушку.
Вода была лишь слегка розовой…
Опоздал!
Бережно, словно спящего ребенка, взял на руки, совершенно не почувствовав при этом веса тела, и перенес в спальню. Аккуратно снял мокрое белье и, открыв платяной шкаф, достал сухое. Переодел и укрыл одеялом летним. Посидел немного рядом. Потом поправил растрепавшиеся волосы, чтобы не падали на лицо, вышел в гостиную, оставив открытыми дверь. Нельзя чтобы в спальне было совсем темно, можно испугаться, если проснется.
Подошел и открыл крышку старенького рояля. Потом полистал стопку нот, лежащих рядом на книжной этажерке, но ничего подходящего для себя не найдя, вдруг полез в карман пиджака и достал тетрадку. Поставил ее на пюпитр. Пальцем одним нашел западавшую, так и не отремонтированную клавишу ля второй октавы…
***
20. Зима.
Понимал ли он то, что он читал или «играл», постоянно нажимая одну и ту же клавишу – неизвестно. Только когда уже утром, проезжавший мимо переулка наряд милиции поинтересовался стоящей беспризорно открытой машиной, когда, наконец, догадались войти в открытый дом, то и тогда Саша сидел за роялем и время от времени давил гулко во что-то хлопающую клавишу. Правда, тетрадки уже не было. Юра, потом уже, зимой, буквально по сантиметрам исследовавший весь дом, все же нашел ее за картиной в гостиной. Но, прочтя, уничтожил. Вот такое решение принял. И, наверное, правильно сделал, поскольку, все, что было в этой тетрадке, не подлежало ни обсуждению, ни осуждению, ни даже просто знакомству для кого бы то ни было.
***
«А в то утро… в то утро, началась в доме какая-то суета. Кто-то приезжал и уезжал, что-то чересчур громко говорили, о чем-то спрашивали. Потом увезли Инну, как была, в одном нижнем белье, можно было подобрать какое-нибудь платье… может быть то, синего бархата с глубоким вырезом, она в нем выглядела очень сексуально.
Потом появилась Варя с Юрой. Тоже чего-то говорили, а Варя, обняв его, почему-то плакала. Слезка одна попала за шиворот и пробежала по спине – неприятно как-то. Оторвали от рояля зачем-то, так и не дав доиграть Реквием. Впрочем, он не сильно сопротивлялся, можно и так, без инструмента… все равно…
[justify]Что было потом? Наверное, не в этот же день. Потом… да, потом были похороны. Очень торжественные, только оркестр очень уж громко, нельзя так. И сколько слов несуразных, к Инне никакого отношения не имеющих. Для себя наверно, или про себя. Кладбище запомнил – Хованское… наверно, оттого, что в нем в землю всех «ховают». И непонятно зачем Инну… «заховали» в землю. Чтобы я не нашел? Чудаки, право же, мертвых не ищут, неужели они не понимают? Мертвые сами к тебе приходят, приходят, когда сильно захотят и разговаривают… а они этого не знают. Инна редко приходит, но она молчит. Просто рядом приляжет, голову мне под мышку пристроит и так лежит, а я боюсь пошевелиться, разбудить ее боюсь. Почему-то прежде она этого не делала, как начнет засыпать, так и спиной