В каждом большом и небольшом городе России найдется проспект, сквер, площадь или улица Ленина

народничество выродилось в пошлость, филистерство, «пустолайство», «пустоболтунство». Из
политической программы, нацеленной на то, чтобы «
поднять крестьянство на социалистическую революцию
против основ современного общества, выросла программа, рассчитанная на то, чтобы заштопать, “улучшить”
положение крестьянства
при сохранении основ современного общества». А вот социал-демократы «будут
самым энергичным образом настаивать на немедленном возвращении крестьянам отнятой у них земли, на
полной экспроприации помещичьего землевладения – этого оплота крепостнических учреждений и
традиций». Решить эту задачу сможет исключительно повысивший свою сознательность пролетариат,
который поведет к победоносной коммунистической революции .
Брошюра Ульянова вышла еще нелегально, небольшим тиражом. Но российский марксизм – в немалой
степени благодаря усилиям Вольного экономического общества – уже начал пробивать себе дорогу и в
легальную литературу. В том же 1894 году вышла легально книга Струве «Критические заметки. К вопросу об
экономическом развитии России», также нацеленная против народничества.
Лето 1894 года Ульянов провел в Подмосковье, как запомнил московский социал-демократ и будущий
директор Музея революции Сергей Иванович Мицкевич, «на даче у Анны Ильиничны, близ станции Люблино
Курской железной дороги, в дачном поселке Кузьминки. Ильич заходил иногда ко мне, бывал и я несколько
раз у него на даче у Елизаровых» . Полиция зафиксировала также и появление Владимира Ульянова на
вечеринке 12 (24) января 1894 года в доме Залесской на Воздвиженке, где он с «полным знанием дела»
дискутировал с известным народником Василием Павловичем Воронцовым .
«Волжанин» становился популярной личностью в узких марксистских кругах, где после «Друзей
народа…» его авторитет был уже общепризнан. Среди заинтересовавшихся им была и Надежда Крупская,
девушка на год его старше. «Увидала я ВИ лишь на масленице. На Охте у инженера Классона, одного из
видных питерских марксистов, с которым я два года перед тем была в марксистском кружке, решено было
устроить совещание некоторых питерских марксистов с приезжим волжанином. Для ради конспирации были
устроены блины. На этом свидании, кроме ВИ, были: Классон, Я. П. Коробко, Серебровский, Ст. Ив. Радченко и
другие; должны были прийти Потресов и Струве, но, кажется, не пришли… Речь шла о путях, какими надо
идти. Общего языка как-то не находилось. Кто-то сказал – кажется, Шевлягин, – что очень важна вот работа в
комитете грамотности. ВИ засмеялся, и как-то зло и сухо звучал его смех – я потом никогда не слышала от
него такого смеха:
– Ну, что ж, кто хочет спасать отечество в комитете грамотности, что ж, мы не ме-шаем…
Подошел Классон и, взволнованный, пощипывая бороду, сказал:
– Ведь это черт знает, что он говорит.
– Что ж, – ответил Коробко, – он прав, какие мы революционеры…
Помню, когда мы возвращались, идя вдоль Невы с Охты домой, мне впервые рассказали о брате ВИ,
бывшем народовольце…» . Их встреча произошла, по версии Крупской, в конце февраля 1894 года.
Историки утверждают, что годом позже, поскольку Классон в начале 1894-го находился в Германии.
Однако есть основания полагать, что на той встрече была еще одна девушка – Аполлинария Якубова и на
нее первую Ульянов положил глаз. Она была подругой Крупской. Именно к ней якобы сватался Владимир
Ульянов. Но Якубова предложение руки и сердца отвергла, предпочтя профессора Тахтерева, редактора
левого журнала «Рабочая мысль». Позднее будут и переписка между Лениным и Якубовой, и встречи, в
частности, в Лондоне, где она будет жить .
Но Крупская сразу влюбилась в своего будущего мужа, хотя он поначалу и не отвечал ей взаимностью.
Как вспоминала ее очень проницательная гимназическая подруга, а затем известная журналистка Ариадна
Тыркова-Вильямс, она «по-прежнему жила с матерью на третьем дворе, в большом доме Дурдиных, на
Знаменской. Жили все так же тихо, уютно, с лампадками, как будто по-старосветскому… Но за всем этим я
чувствовала другую Надю. Она уже прокладывала путь к тому, что вскоре должно было стать смыслом,
целью и, как это ни странно звучит для моей скромной Нади, роскошью ее жизни. Началось это с вечерних
курсов для рабочих за заставой. Надя глухим, монотонным голосом рассказывала мне, как важно пробудить
в рабочих классовое сознание. Я плохо понимала, что это значит. Но я видела, что от этих таинственных слов
Надя расцветала… Уже не в Петербурге, а летом у них на даче, под Окуловкой, впервые услыхала я от
Крупской имена Карла Маркса и Ульянова» .
Надежда была из семьи обедневшего дворянина Виленской губернии. Константин Игнатьевич Крупский
окончил Михайловское артиллерийское училище, Военно-юридическую академию и дослужился до чина
майора. «Отец всегда очень много читал, не верил в бога, был знаком с социалистическим движением на
Западе, – рассказывала Надежда Константиновна. – В доме у нас постоянно, пока был жив отец, бывали
революционеры (сначала нигилисты, потом народники, потом народовольцы)» . Ей было всего 14 лет, когда
отца не стало.
Мать Надежды – Елизавета Васильевна – в скором времени теща Ленина – была набожной женщиной,
воспитанницей Института благородных девиц, имела диплом домашней учительницы. После смерти мужа
она получала пенсию. Жили скромно. Тыркова удивлялась, «как могут они с матерью существовать в такой
тесноте?» . – Помогал брат отца – действительный статский советник. Надежда училась в престижной
гимназии княгини Оболенской, закончила ее с золотой медалью, годом позже обрела диплом преподавателя
русского языка и математики и пошла на Высшие (Бестужевские) женские курсы. Там подруги познакомили
ее с технологами-марксистами.
Сама она рассказывала: «Когда Бестужевские курсы открылись, я на них поступила, думала, сейчас там
мне расскажут о всем том, что меня интересует, и когда там заговорили совсем о другом, бросила курсы» .
Надежда пошла работать в Главное управление железных дорог, а многие вечера посвящала преподаванию в
рабочей школе и участию в марксистском кружке.
«Зимою 1894/95 г. я познакомилась с ВИ уже довольно близко. Он занимался в рабочих кружках за
Невской заставой, я там же четвертый год учительствовала в Смоленской вечерне-воскресной школе… Я
жила в то время на Старо-Невском, в доме с проходным двором, и ВИ по воскресеньям, возвращаясь с
занятий в кружке, обычно заходил ко мне, и у нас начинались бесконечные разговоры… Хождение по
рабочим кружкам не прошло, конечно, даром: началась усиленная слежка. Из всей нашей группы ВИ лучше
всех был подкован по части конспирации: он знал проходные дворы, умел великолепно надувать шпионов,
обучал нас, как писать химией в книгах, как писать точками, ставить условные знаки, придумывать всякие
клички» .
Тыркова подметила (женщины это хорошо чувствуют) перемены в мыслях и чувствах Надежды, которые
теперь «были неразрывно связаны с человеком, который ее захватил тоже целиком. Надя изменилась. С ней
что-то произошло. Что-то новое пробивалось сквозь прежнюю монашескую тихость… У Нади была очень
белая, тонкая кожа, а румянец, разливавшийся от щек на уши, на подбородок, на лоб, был нежно-розовый.
Это так ей шло, что в эту минуту моя Надя, которую я часто жалела, что она такая некрасивая, показалась мне
просто хорошенькой. В моем воображении тогда еще крепко связались “Капитал” и “один товарищ”. Но если
бы кто-нибудь мне тогда сказал, что этот товарищ, опираясь на “Капитал”, переломает всю русскую жизнь,
зальет Россию кровью и что Надя будет ему усердно в этом помогать, это показалось бы мне бредом! Тогда
он еще назывался не Ленин, а Ульянов. Надя говорила о нем скупо, неохотно. Я ни одним словом не дала ей
понять, что она в него влюблена по уши» .
Той осенью 1894 года Александр III стремительно угасал от заболевания почек. 26-летний Николай
Александрович запомнит слова, сказанные отцом на смертном одре: «Тебе предстоит взять с моих плеч
тяжелый груз государственной власти и нести его до могилы так же, как нес его я и как несли наши предки…
Меня интересовало только благо моего народа и величие России. Я стремился дать внутренний и внешний
мир, чтобы государство могло свободно и спокойно развиваться, нормально крепнуть, богатеть и
благоденствовать. Самодержавие создало историческую индивидуальность России. Рухнет самодержавие,
не дай Бог, тогда с ним рухнет и Россия. Падение исконной русской власти откроет бесконечную эру смут и
кровавых междоусобиц» . 1 ноября 1894 года императора на стало.
Для Владимира Ульянова мало что изменилось. Теперь ему просто предстояло заняться свержением
уже следующего императора. Николая II.
Во время рождественских каникул 1894/95 года на собрании на той же Охте с Ульяновым встретились
первые знакомцы среди легальных марксистов, его сверстники Петр Бернгардович Струве и Александр
Николаевич Потресов. Дворянин, генеральский сын Потресов учился в Петербургском университете –
сначала на естественно-научном, затем юридическом факультете. Внук создателя Пулковской обсерватории,
сын пермского (а до этого иркутского и астраханского) губернатора, Струве проделал ту же
образовательную траекторию, после чего пополнял знания в австрийском Граце. Важным связующим
звеном легальных марксистов с подпольем выступала Александра Михайловна Калмыкова, вдова сенатора,
«имевшая в то время книжный склад на Литейном. С Александрой Михайловной познакомился тогда близко
и ВИ. Струве был ее воспитанником, у нее всегда бывал и Потресов, товарищ Струве по гимназии. Позднее
Александра Михайловна содержала на свои деньги старую “Искру”, вплоть до II съезда» .
Нашему герою не было и 25 лет, но Потресову он показался гораздо старше своих лет: «Он был молод –
только по паспорту. На глаз же ему можно было дать никак не меньше сорока – тридцати пяти лет. Поблекшее
лицо, лысина во всю голову, оставлявшая лишь скудную растительность на висках, редкая рыжеватая
бородка, хитро и немного исподлобья прищуренно поглядывающие на собеседника глаза, немолодой,
сиплый голос… У молодого Ленина на моей памяти не было молодости… Мы не раз шутили, что Ленин даже
ребенком был, вероятно, такой же “лысый” и “старый”, каким он нам представлялся в 95-м году».
На этом собрании на Охте речь шла о книгах Струве «Критические заметки» и Плеханова «К вопросу о
развитии монистического взгляда на историю». Потресов вспоминал: «Ленин, вскользь чрезвычайно
хвалебно отозвавшись о книге Плеханова – Бельтова, с той же большой энергией, со всей ему свойственной
ударностью, направил свою критику против Струве» . Пикантность происходившему придавало
присутствие при сем самого Струве, который припоминал: «Прочтя краткое резюме своей статьи
упомянутой группе лиц, Ленин прочел ее целиком мне одному у меня в комнате на Литейном» .
Впечатление Потресова: «Большая сила, но в то же время и что-то однобокое, однотонно-упрощенное и
упрощающее сложности жизни… И тогда же в разговоре о нем произнесено было слово – сектант. Да,
сектант! Но сектант, прошедший серьезную сектантскую выучку! Сектант-марксист!.. И не суждено