В каждом большом и небольшом городе России найдется проспект, сквер, площадь или улица Ленина

передвижения, я утомлен дорогой
несравненно меньше, чем ожидал… Это мне самому странно, ибо прежде, бывало, какие-нибудь 3 суток от
Самары до С.‑ Петербурга и то измают. Дело, вероятно, в том, что и здесь все ночи без исключения прекрасно
сплю».
Вообще-то Ульянову проходным свидетельством был назначен город Иркутск. Но, доехав до
Красноярска, он написал прошение иркутскому генерал-губернатору «разрешить мне остаться в городе
Красноярске впредь до распоряжения о назначении мне места жительства… Вместе с тем я ходатайствую о
назначении мне места жительства, ввиду слабости моего здоровья, в пределах Енисейской губернии и, если
возможно, в Красноярском или Минусинском округе». В ожидании решения Владимир задержался на пару
месяцев в Красноярске. Сестре Марии он сообщал 27 марта: «…Живу по-прежнему, шляюсь в библиотеку, за
город, шляюсь просто по окрестностям для прогулки, шляюсь к знакомым, сплю за двоих, – одним словом,
все как быть следует».
О том, что местом ссылки будет Шушенское, неофициально стало известно 17 апреля, о чем Владимир
сообщал сестрам: «Лето я проведу, следовательно, в “Сибирской Италии”, как зовут здесь юг Минусинского
округа… Между тем и здесь окрестности города, по реке Енисею, напоминают не то Жигули, не то виды
Швейцарии… Здесь я живу очень хорошо: устроился на квартире удобно – тем более что живу на полном
пансионе» .
В Красноярске воссоединился с другими «декабристами», которые «были разосланы по другим селам. В
худшие условия попал – очевидно как еврей – Ю. О. Цедербаум. Он был сослан в самый северный пункт, в
Туруханск…» . Остальные товарищи по несчастью расселились неподалеку. Кржижановский рассказывал:
«Мы были одними из первых социал-демократов, очутившихся в Восточной Сибири, и вся старая ссылка
присматривалась к нам со смешанным чувством любопытства и недоверия… Мы со Старковым при этом
были назначены в село Тесинское, а ВИ в село Шушенское, находившееся от нас в расстоянии, несколько
большем 100 верст» .
«Шу-шу-шу – село недурное, – писал Владимир сестрам 18 мая. – Правда, лежит оно на довольно голом
месте, но невдалеке (версты 1½ – 2) есть лес, хотя и сильно повырубленный… На горизонте – Саянские горы
или отроги их; некоторые совсем белые, и снег на них едва ли когда-либо стаивает. Значит, и по части
художественности кое-что есть, и я недаром сочинял еще в Красноярске стихи: “В Шуше, у подножья Саяна…”,
но дальше первого стиха ничего, к сожалению, не сочинил!» На этом поэтический пыл Ленина навсегда погас,
так и не вспыхнув ярким светом.
В плохом настроении окружающая действительность представлялась менее поэтично. «Село большое, в
несколько улиц, довольно грязных, пыльных – все как быть следует. Стоит в степи – садов и вообще
растительности нет. Окружено село… навозом, который здесь на поля не вывозят, а бросают прямо за селом,
так что для того, чтобы выйти из села, надо всегда пройти через некоторое количество навоза. У самого села
речонка Шушь, теперь совсем обмелевшая. Верстах в 1–1 ½ от села (точнее, от
меня: село длинное) Шушь
впадает в Енисей, который образует здесь массу островов и протоков, так что к главному руслу Енисея
прохода нет. Купаюсь я в самом большом протоке, который теперь тоже сильно мелеет» .
Ни в чем серьезно не нуждался, жизнь в Сибири была дешевой. «Например, ВИ за свое “жалованье” –
восьмирублевое пособие – имел чистую комнату, кормежку, стирку и чинку белья, – и то считалось, что
дорого платит, – расскажет Крупская. – Правда, обед и ужин был простоват – одну неделю для ВИ убивали
барана, которым кормили его изо дня в день, пока всего не съест; как съест – покупали на неделю мяса,
работница… рубила купленное мясо на котлеты для ВИ, тоже на целую неделю. Но молока и шанег было
вдоволь и для ВИ, и для его собаки, прекрасного гордона – Женьки, которую он выучил и поноску носить, и
стойку делать, и всякой другой собачьей науке» . В годы «военного коммунизма», когда по инициативе
Ленина у крестьян отберут все «излишки» продовольствия, сопротивление советской власти в Сибири будет
особенно сильным.
Летом мать и сестра поехали отдыхать в Европу. Переписка из Шушенского шла с Варшавой,
швейцарскими курортами. А ссыльный жаловался, что «жизнь слишком однообразна… день ото дня
отличается только тем, что сегодня читаешь одну книгу, завтра – другую; сегодня идешь гулять направо от
села, завтра – налево; сегодня пишешь одну работу, завтра – другую. Здоров я, конечно, вполне, охочусь
иногда». Была возможность и путешествовать для встреч с товарищами, и принимать их у себя.
Вернувшись от Кржижановского и Старкова, 30 сентября писал матери: «Тесинцы устроились отлично.
Занимают прекрасную квартиру в большом двухэтажном доме (в Шуше и дома-то такого нет), лучшем в селе.
Занимают весь верх, 4 больших комнаты с кухней и прихожей в придачу». На Рождество 1897/98 года уже
Кржижановский приезжал в гости, и Ульянов рассказывал, что «праздники были нынче в Шу-шу-шу
настоящие, и я не заметил, как прошли эти десять дней». Кржижановский пел, «так что мои молчаливые
комнаты сильно повеселели с его приездом и опять затихли с отъездом» .
Ульянов был полон творческих замыслов. Тем более что публиковаться даже ссыльным было где. К весне
1897 года в руки марксистов перешел петербургский ежемесячный журнал «Новое слово», в котором наряду
со статьями Ульянова, Струве и Туган-Барановского впервые стали появляться статьи Мартова, в
художественном отделе видное место занял молодой Максим Горький . 24 января 1898 года Ульянов писал
сестре Анне: «У меня теперь в голове все планы об издании своих статей особой книгой… Озаглавить бы
можно хоть: “К оценке романтических учений народничества”».
Романтические чувства посещали не только народничество. 8 января административно-ссыльный
Ульянов телеграфировал в Петербург директору Департамента полиции: «Имею честь просить разрешить
моей невесте Надежде Крупской переезд в село Шушенское». Родные уже интересовались перспективами
приглашения на свадьбу c невестой «декабриста». «Какая быстрая! – отвечал он Анне. – Сначала надо еще
Надежде Константиновне приехать, затем на женитьбу надо разрешение начальства – мы ведь люди совсем
бесправные. Вот тут и “приглашай!”» .
Создание Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП) обошлось без Ленина. Первый,
учредительный съезд прошел в Минске 1–3 (13–15) марта 1898 года, участвовали 9 человек, представлявших
«Союзы борьбы» Петербурга, Москвы, Киева и Екатеринослава, а также «Рабочую газету» и еврейский Бунд
В Манифесте съезда, составленном Струве, говорилось, что «полная свобода нужна русскому пролетариату,
как чистый воздух нужен для здорового дыхания. Она – основное условие его свободного развития и
успешной борьбы за частные улучшения и конечное освобождение». Съезд выбрал Центральный комитет
(ЦК) партии (в составе Степана Радченко от «Союза освобождения», Арона Иосифовича Кремера – от Бунда
и Бориса Львовича Эйдельмана – от «Киевской рабочей газеты»), объявил «Рабочую газету» ее Центральным
органом (ЦО), постановил начать издание брошюр, поручив их редактирование Ульянову, и возложить
представительство партии за границей на «Союз русских социал-демократов», основанный в 1895 году
группой «Освобождение труда».
Однако уже через несколько недель прошли аресты, снесшие зачаточные основания юной партии. За
решетку попали и свежеизбранный ЦК, и Центральный комитет Бунда, и представители ряда местных
организаций. Была потеряна и нелегальная типография, в которой намеревались печатать «Рабочую газету».
«От только что основанной “партии” остались лишь ее “манифест” и название, подхваченное местными
организациями, которые именно с этого времени начали множиться и расти и, одна за другой, превращаться
из “Союзов борьбы” в “комитеты РСДРП”» . Мельчайшие капельки ртути, рассеянные по просторам России
и некоторым европейским столицам, начали стекаться в каплю, называвшую себя РСДРП.
И сразу же, не успев возникнуть, российская социал-демократия (эсдеки) стала колоться. Началась
полемика между умеренными социал-демократами, получившими потом название «экономистов»
и выступавших за защиту социально-экономических прав трудящихся, за осторожную просветительскую
работу в кружках и группировавшихся вокруг журнала «Рабочее дело»; и сторонниками политической
борьбы, революционной агитации против царизма, организации стачек с помощью листовок, которых стали
называть «левыми», или «революционными», социал-демократами, во главе с Плехановым и группой
«Освобождение труда». Стоит ли говорить, где окажется Ульянов.
Среди задержанных властями по итогам I съезда была и Крупская. «Мне дали три года Уфимской
губернии, я перепросилась в село Шушенское Минусинского уезда, где жил ВИ, для чего объявилась его
“невестой”» . 8 марта 1898 года Ленин писал матери: «С Надеждой Константиновной пришли мне,
пожалуйста, побольше финансов… Расходы могут предстоять изрядные, особенно если придется
обзаводиться своим хозяйством, так что я намерен прибегнуть к изрядному округлению своего долга и к
повторному внутреннему займу. К осени, вероятно, получу за перевод достаточно для покрытия долгов…» .
Крупская вместе со своей матерью Елизаветой Васильевной объявилась в Шушенском 7 (19) мая. Как
вспоминала Надежда, «мы приехали в сумерки; ВИ был на охоте. Мы выгрузились, нас повели в избу. В
Сибири – в Минусинском округе – крестьяне очень чисто живут, полы устланы пестрыми самоткаными
дорожками, стены чисто выбелены и украшены пихтой. Комната ВИ хоть и невелика, но также чиста. Нам с
мамой хозяева уступили остальную часть избы. Наконец, вернулся с охоты ВИ. Удивился, что в его комнате
свет… Ильич быстро взбежал на крыльцо. Тут я навстречу ему из избы вышла. Долго мы проговорили в ту
ночь» .
Владимир через пару дней делился с Марией Александровной: «Я нашел, что Надежда Константиновна
высмотрит неудовлетворительно – придется ей здесь заняться получше своим здоровьем. Про меня же
Елизавета Васильевна сказала:
– Эк Вас разнесло! – отзыв, как видишь, такой, что лучше и не надо!»
Крупская же рассыпалась в комплиментах жениху (в письме Марии Ильиничне): «По-моему, он ужасно
поздоровел, и вид у него блестящий сравнительно с тем, какой был в Питере. Одна здешняя обитательница
полька говорит: “пан Ульянов всегда весел”». А 14 июня Крупская сообщала будущей свекрови: «Мы каждый
день ходим по вечерам гулять, мама-то далеко не ходит, ну а мы иногда и подальше куда-нибудь
отправляемся. Вечером тут совсем в воздухе сырости нет и гулять отлично. Комаров хотя много, и мы
пошили себе сетки, но комары почему-то специально едят Володю, а в общем жить дают» .
Полагаю, в планы Ульянова не входила женитьба. В письме матери он был откровенен: «Н.К., как ты
знаешь, поставила трагикомическое условие: если не вступит
немедленно (sic!) в брак, то назад, в Уфу. Я
вовсе не расположен допускать сие, и потому мы уже начинаем “хлопоты” (главным образом прошения о
выдаче документов, без которых нельзя венчать)» . Бракосочетание затягивалось. Владимир то ли
жаловался, то ли