В каждом большом и небольшом городе России найдется проспект, сквер, площадь или улица Ленина

ли
марксизму в конечном счете победить сектантство – победить особенно в человеке, в котором чувствуется
такая внутренняя сила, такая незаурядная логика, такая выдающаяся подготовка?» . Потресов надежды не
терял.
Действительно, Ульянов выделялся из общей марксистской среды. У него была идея фикс. Революция.
Петр Павлович Маслов, позднее ставший меньшевиком и советским академиком, утверждал: «Когда в 1895
году в Петербурге я встретил ВИ в литературном кружке марксистов и заговорил о чем-то с П. Б. Струве по
поводу революционных вопросов и дел, он меня сразу прервал:
– Об этих делах нужно говорить с ВИ».
Его идеологический и этический багаж, утверждал Маслов, был прост:
«– Что есть истина?
– То, что ведет к революции.
– Что нравственно?
– То, что ведет к революции.
– Кто друг?
– Тот, кто ведет к революции.
– Кто враг?
– Тот, кто ей мешает.
– Что является целью жизни?
– Революция.
– Что выгодно?
– То, что ведет к революции» .
Кржижановский подтверждал, что уже тогда в Ленине проснулся «грозный полемист, гневно
ниспровергающий все то и всех тех, кто становится на путях пробуждения самостоятельной революционной
пролетарской мысли» . В этом идейном багаже не находилось места для такого понятия, как человеческое
счастье.
В апреле 1895 года в петербургской типографии вышел сборник «Материалы к характеристике нашего
хозяйственного развития», под обложкой которого ужились две статьи Плеханова и по одной – Ульянова (под
псевдонимом К. Тулин), Струве, Потресова, Скворцова и других. Это был первый опыт симбиоза
эмигрантского, легального и подпольного марксизма в России.
Вскоре у Ульянова появилась возможность приобрести личный опыт подобного симбиоза: ему наконец
удалось обзавестись заграничным паспортом.
Он поспешил отправиться за границу, пообщаться с марксистским зарубежьем, а заодно поправить
здоровье. Заботливая Мария Ильинична замечала, что в Петербурге ее брат «впервые был лишен семейных
удобств: пришлось жить в комнатах, питаться в столовках. Сказалась на его здоровье и нервная работа
революционера. Он нажил себе скоро катар желудка, от которого не скоро мог избавиться» . 2 (14) мая 1895
года Владимир сообщал матери из Зальцбурга: «По “загранице” путешествую уже вторые сутки и
упражняюсь в языке: я оказался совсем швах, понимаю немцев с величайшим трудом, лучше сказать,
не
понимаю вовсе… Несмотря на такое позорное фиаско, духом не падаю и довольно усердно коверкаю
немецкий язык». 8 (20) мая двинулся в Швейцарию, «начались Альпы, пошли озера, так что нельзя было
оторваться от окна вагона» .
Но это для мамы и для заинтересованных читателей из Департамента полиции. Ульянов, естественно,
ничего не писал о не менее важной цели поездки в Швейцарию – познакомиться с лидерами «Освобождения
труда». Первым среди них по праву считался Плеханов, сын отставного штабс-капитана, выпускник
юнкерского училища и Горного института в Петербурге. Ему было уже под сорок. «Совсем европеец,
культурный, образованный серьезный марксист несколько академического типа» , – вспоминала
неоднократно встречавшаяся с ним поэтесса Зинаида Гиппиус.
В Лозанне через родственников Классона Ульянов раздобыл адрес Плеханова и направился к нему в
Женеву. Свидетелем их первой встречи был Евгений Игнатьевич Спонти, отметивший, что Ульянов «был
очень сдержан, держал себя с большим достоинством… говорил мало, вернее, ничего, кроме необходимых в
общем разговоре реплик». Очевидно, что довлел моральный авторитет предводителя русских марксистов.
Владимир подарил Плеханову своих «Друзей народа», тот «бегло посмотрел брошюру и заметил: «Да, это,
кажется, серьезная работа» .
Плеханов произвел на молодого человека исключительно сильное впечатление, тот ощутил нечто
сродни «юношеской влюбленности». Ленин напишет, что тогда и он, и его приятели «были влюблены в
Плеханова» . Со стороны Плеханова чувствовался некоторый холодок. В этом пока не было ничего личного,
Плеханов всегда держал дистанцию, особенно когда имел дело с досаждавшей ему молодежью из России.
Большевики и люди к ним близкие единодушно будут инкриминировать Плеханову то, что можно
объединить словом «барство». Горький, сам человек талантливый и тщеславный, характеризовал его:
«Талантливейший литератор, основоположник партии, он вызывал у меня глубокое почтение, но не
симпатию. Слишком много было в нем “аристократизма”» .
Для конкретных переговоров Плеханов отправил Ульянова к Аксельроду, который проживал в Цюрихе. С
ним найти общий язык оказалось гораздо проще. Аксельрод на неделю увез ВИ в деревушку Афольтерн, где
они вместе гуляли по окрестностям, поднимались «на гору около Цуга и все время беседовали о
волновавших общих вопросах». Аксельрод развивал идею о необходимости создания в России партии,
которую ему с Плехановым было бы не стыдно представлять в Интернационале. Договорились о переписке,
об издании в Петербурге нелегальной рабочей газеты, а в Швейцарии сборника «Работник», куда материалы
будут присылать о России. Поспорили о теории и не сошлись в отношении к либералам. Аксельрод, как и
Плеханов, считал либералов возможными союзниками социалистов, Ульянов – однозначно противниками .
Аксельрод, гражданин Швейцарии, был от той встречи в восторге: «Я тогда почувствовал, что имею дело с
человеком, который будет вождем русской революции. Он не только был образованным марксистом – таких
было очень много, – но он знал, что он хочет сделать и как это надо сделать. От него пахло русской
землей» .
Из Швейцарии Ульянов едет в Париж. 25 мая (6 июня) сообщает матери: «Впечатление производит очень
приятное – широкие, светлые улицы, очень часто бульвары, много зелени; публика держит себя совершенно
непринужденно, – так что даже несколько удивляешься сначала, привыкнув к петербургской чинности и
строгости. Чтобы посмотреть как следует, придется провести несколько недель» . Помимо
достопримечательностей его интересует в первую очередь встреча с Полем Лафаргом, зятем Маркса и
культовой фигурой для любого марксиста, тем более начинающего. И встреча состоялась. О ней Ульянов
поведает Мартову:
«– Чем же вы занимаетесь в этих кружках? – спросил Лафарг. Ульянов объяснил, как, начиная с
популярных лекций, в кружках из более способных рабочих штудируют Маркса.
– И они читают Маркса? – спросил Лафарг.
– Читают.
– И понимают?
– И понимают.
– Ну, в этом-то вы ошибаетесь, – они ничего не понимают. У нас после 20 лет социалистического
движения Маркса никто не понимает» . Маркса, как я полагаю, и в СССР не поймут после 70 лет изучения
при советской власти.
С помощью Лафарга Ульянов надеялся познакомиться с Энгельсом и даже собирался ехать к нему в
Лондон. Но тот был уже серьезно болен и никого не принимал. Поэтому, поработав немного в парижской
Национальной библиотеке, Ульянов вернулся в Швейцарию. Откуда 6 (18) июля писал матери: «С того
времени я многонько пошлялся и попал теперь… на один швейцарский курорт: решил воспользоваться
случаем, чтобы вплотную приняться за надоевшую болезнь (желудка), тем более что врача-специалиста,
который содержит курорт, мне очень рекомендовали как знатока своего дела. Живу я в этом курорте уже
несколько дней и чувствую себя недурно, пансион прекрасный и лечение, видимо, дельное, так что надеюсь
дня через 4–5 выбраться отсюда» .
Был ли Ульянов действительно на курорте, история умалчивает. Но известно, что вместе с Плехановым,
Александром Воденом и подтянувшимся из России Потресовым он отправился в горную деревушку Ормоны.
Потресов напишет, что там они проводили время в «прогулках и бесконечных разговорах на ходу». Плеханов
ему показался куда более интересным собеседником. «По сравнению с широким умственным кругозорам
Плеханова, с его всеобъемлющими интересами, дававшими пищу для неизменно яркого и талантливого
реагирования его ума, Ленин казался таким серым и тусклым во всем, что не входило непосредственно в
сферу той социальной проблемы, в которой помещалась целиком и без остатка проблема всей его жизни… С
Лениным, при всей его осведомленности в русской экономической литературе и знакомстве с сочинениями
Маркса и Энгельса, тянуло говорить лишь о вопросах движения. Ибо малоинтересный и неинтересный во
всем остальном, он, как мифический Антей, прикоснувшись к родной почве движения, сразу преображался,
становился сильным, искрящимся…»
А путь Владимира лежал дальше – в Германию. 10 (22) августа он писал матери из Берлина: «Устроился я
здесь очень недурно: в нескольких шагах от меня – Tiergartiergarten (прекрасный парк, лучший и самый
большой в Берлине), Шпрее, где я ежедневно купаюсь, и станция городской железной дороги… Плохую
только очень по части языка: разговорную немецкую речь понимаю несравненно хуже французской… Если
ты послала уже мне денег, то напиши, пожалуйста, мне об этом тотчас же; а если нет, то пошли сюда».
Похоже, здесь Ульянова застало известие о смерти Энгельса, сел писать некролог. В залах Прусской
государственной библиотеки Владимир познакомился с новинками марксистской литературы. Походил на
рабочие собрания. 17 (29) августа он вновь рассказывал и жаловался Марии Александровне: «Занимаюсь по-
прежнему в Konegliche Bibliothek, а по вечерам обыкновенно шляюсь по разным местам, изучая берлинские
нравы и прислушиваясь к немецкой речи… Да и вообще шлянье по различным народным вечерам и
увеселениям нравятся больше, чем посещение музеев, театров, пассажей и т. п. … К великому моему ужасу,
вижу, что с финансами опять у меня «затруднения»: «соблазн» на покупку книг и т. п. так велик, что деньги
уходят черт их знает куда» .
Ульянов ждал встречи с одним из лидеров Германской социал-демократической партии – Вильгельмом
Либкнехтом. Она стала возможна благодаря письму Плеханова: «Рекомендую Вам одного из наших лучших
русских друзей. Он возвращается в Россию. Он расскажет Вам об одном, очень важном для нас деле. Я
уверен, что Вы сделаете все от Вас зависящее» . Судя по всему, речь на встрече шла о возможности
издания в Германии нелегальной литературы и переправки ее в Россию.
И, наконец, письмо матери 26 августа (7 сентября): «Получил сегодня твое письмо с деньгами, дорогая
мамочка, и благодарю за него… Обжился уже настолько, что чувствую себя почти как дома, и охотно остался
бы тут подольше, – но время подходит уже уезжать… Я чувствую, что следует накупить всякой дряни» . 7
(19) сентября 1895 года Ульянов возвращается в Россию через станцию Вершболово. «Его желтый чемодан с
двойным дном, наполненный запретной печатной продукцией, был сработан немцами отлично. И начальник
пограничного отделения докладывает в департамент полиции, что по самому тщательному досмотру багажа
Ульянова ничего предосудительного не обнаружено» .
Аксельроду Ульянов поведал про свои последующие путешествия: «Был прежде всего в Вильне.
Беседовал с публикой о сборнике. Большинство согласно с мыслью о необходимости такого издания и
обещают поддержку… Далее. Был в Москве. Там громадные погромы, но, кажется, остался кое-кто, и работа
не прекращается. Мы имеем оттуда материал – описание нескольких стачек. Вышлем.