представлялся случай уединиться с ней и поговорить обо всём...
— Мама, что с тобой? — спросил он её уже через несколько дней дома у Пушкиных. — Чем ты болеешь?
— Со мной всё хорошо, сынок, — ответила Ульяна и поцеловала его.
Семён долго расспрашивал мать, но так ничего и не узнал.
Лучьян тоже пытался поговорить с ней, но она молчала о своей болезни. Отец и сын ходили как в воду опущенные, Семёна не радовала новая супружеская жизнь.
— Ты не переживай, сынок, — сказал ему однажды старик. — У меня есть много знакомых докторов, которые смогут вылечить нашу маму, да и я всё-таки разбираюсь в медицине.
Каким же взрослым стал Семён за последнее время! Лучьян смотрел и будто не узнавал сына: высокий, статный, с вьющимися русыми волосами, с выразительными чертами лица...
Семён служил в Приказе общественного призрения, смотрел за устройством и содержанием воспитательных и сиротских домов, городских начальных школ, богаделен и других заведений, занимался благотворительностью.
Они с Машей жили у Лучьяна, но часто навещали её родителей. Между супругами не было ни ссор, ни обид, но всё же отец заметил, что Семён за что-то недолюбливает жену. Только потом, приглядевшись, понял: холодной и неискренней стала Маша, как и многие люди в светском обществе, в котором проводила время её семья. Там было много тщеславия и лицемерия.
Сам он не ездил на эти мероприятия, презирая притворство и наигранность, ненавидя сплетни. «Пустые мысли, холодные сердца...» — вздыхал Семён, провожая жену на очередной бал. Казалось бы, Маша — девушка из простой семьи, но нет, тоже полюбила всю эту роскошь высшего света. Да к тому же взяла моду говорить на французском, как и всё дворянство, чего молодой муж не понимал: зачем нужен этот язык в России, когда есть такой прекрасный, чудный, душевный русский?
— Не узнал я её душу как следует, — сокрушался он перед отцом. — Что же теперь делать? Разводиться? В детстве она была совсем другой...
— Погоди, не спеши, — ответил тот. — Авось уживётесь... Подумай как следует, прежде чем решиться на такое...
Но думать не пришлось: вскоре Маша сообщила, что беременна. Лучьян, окружив невестку заботой, попытался наладить отношения между супругами. «Ну, теперь она не будет так часто ходить на эти встречи», — думал старик. Однако сноха не собиралась менять образ жизни — всё так же гуляла, даже когда живот вырос...
В один из декабрьских дней 1808 года у Маши и Семёна родился мальчик, которого по святцам назвали Петей. Лучьян был несказанно рад внуку; вот, казалось бы, сколько случилось таких радостных событий — рождение сына, внука, более дальнего потомка, — а будто в первый раз такое счастье...
О мальчике много кто заботился, кроме родителей — и дедушки, и бабушка — мать Маши, и нянька. Когда Петруша ещё не научился ходить, Лучьян с Максимишной стали брать его на прогулки по улицам Москвы — дед носил малыша на руках, показывал здания и вывески, рассказывал что-нибудь. Они проходили мимо барских усадеб с конюшнями, скотными дворами и амбарами, слышали хрюканье, мычание и ржание животных, и мальчик пытался воспроизвести эти звуки и смешил стариков. Мимо них по булыжным мостовым ехали кареты, и он цокал языком, так же, как и лошади — копытами по камням.
Иногда они навещали Пушкиных, и Петенька виделся с бабушкой Ульяной. Здоровье у неё совсем ухудшилось, и от врачей, которых вызывал к ней Лучьян, она отказывалась. Женщина сильно постарела, высохла, и старик понял, что у неё за болезнь... Он через Лесмьяна вызвал со своей далёкой родины гениального доктора Юнариуса, но тот долго находился в пути и не успел прибыть вовремя...
1811 год стал особенно трагичным для Лучьяна и Семёна — за короткое время они потеряли трёх близких людей...
В мае старик забрал Ульяну из дома Пушкиных к себе, чтобы выхаживать и лечить её, и в один из вечеров она, поднявшись с постели, сказала ему:
— Прошу, не оставляй моих детей, хотя они уже и взрослые... Береги нашего с тобой Сёмочку и Петю... Спасибо тебе за всё...
— Ульяна, ты что? — испугался Лучьян, и в ту же секунду она потеряла сознание...
Он вызвал врачей, женщину увезли в госпиталь, но не смогли спасти: на следующий день её не стало...
Маша умерла скоропостижно в начале июля, отравившись чем-то за ужином в доме друзей отца. Прибывший в Москву доктор Юнариус сделал ей вскрытие и сообщил, что в еду подсыпали яд. Попытки найти убийцу ни к чему не привели — на празднике присутствовало много людей, но никто ничего подозрительного не заметил, даже родители умершей; не было никаких доказательств против кухарки, да и Маша сама выбрала то блюдо.
Через месяц, едва только её похоронили и помянули, скончалась Максимишна, страдавшая от гипертонии...
Семён, раздавленный случившимся горем, в первые дни лежал на диване лицом вниз и ни с кем не разговаривал, не откликался на зов отца. Потом плакал вместе с ним, и тот утешал его...
— У тебя есть сын, — сказал Лучьян. — Подумай теперь о нём. Ты ему нужен.
Но однажды, придя домой с прогулки, он увидел, что Семён завязывает верёвку в узел.
— Ты с ума сошёл! — старик бросился к сыну, выхватил у него верёвку. — Как тебе такое в голову могло прийти!
— Мне тяжело, папа... — ответил тот. — Умерли три человека, которых я любил больше жизни... Как мне с этим жить?
— Кому ты сделаешь лучше, если удавишься? — строго спросил Лучьян. — Себе? Мне? Петеньке, который так любит своего отца? Нашим любимым женщинам, упокой Господь их души? Кому?.. Даже не думай покончить с собой! Если ещё и тебя не станет, у меня не выдержит сердце.
Семён молчал, потупив взгляд.
— Дай мне честное слово, что больше не примешься за такое.
— Даю...
После этого они немного успокоились, хотя долго ещё горевали по усопшим...
Открытие лицея
В конце сентября Лучьян получил письмо из Петербурга — от дипломата и публициста Василия Фёдоровича Малиновского. Тот сообщал о скором открытии Императорского лицея в Царском Селе, где должны были учиться дети дворян, и приглашал на мероприятие, прибавляя, что, если бы адресат согласился преподавать в нём, это была бы огромная честь для заведения.
Лучьян посовещался с сыном, и тот одобрил его намерение поехать к лицеистам:
— Тебе с ними будет весело, хоть немножко воспрянешь духом...
— И ты тоже не вгоняй себя в тоску и сына не расстраивай.
Перед отъездом они долго говорили по душам; Семён помогал отцу собирать вещи.
— За Петеньку не беспокойся, — говорил он. — Мальчик будет под присмотром. Здесь ведь у него, кроме меня, и бабушка с дедушкой... Стану побольше гулять с ним, играть, учить его говорить. Ты же спокойно занимайся своими делами.
— И всё равно начну тосковать — и по вам, и по нашим родным...
Они вновь вспомнили женщин и помолчали...
***
На следующий день Лучьян в кибитке отбыл в Петербург. Долго старик не путешествовал, не ездил из города в город — и осознал, как тяжело ему теперь переносить дальние поездки: глубокая, очень глубокая старость давала о себе знать. Дожил почти до Мафусаиловых лет — в прямом смысле...
По прибытии болело всё тело, и Лучьян отдыхал, отлёживался в своей квартире, расспрашивая слуг, живших там, о хозяйстве, об их делах. Через несколько дней он стал выходить на прогулку, общаться с соседями и прочими знакомыми, гулял на Невском проспекте и в парке.
Среди новых знакомых его был адвокат Осип Филиппович — высокий смуглый мужчина с бородой, спокойный, рассудительный. Он всегда скромно одевался, жил бедно, содержал жену и маленьких дочку и сына. Переводился по службе из города в город, пока наконец не осел в Петербурге. Новые знакомые обитали в том же доме, что и Лучьян, на первом этаже, почти по соседству с ним.
Как-то раз Осип пригласил его к себе в гости и заранее извинился, если хозяева чем-то ему не угодят. Старик взял с собой пирог, испечённый кухаркой, ватрушки и другие угощения для детей. Квартира у адвоката походила на каморку — маленькая, с бедной обстановкой, старыми вещами, — но всюду была чистота и порядок.
Жена Осипа, Ольга Тимофеевна, накормила Лучьяна ухой и грибным пирогом, а он взрослых и детей — принесёнными яствами. Столько сладостей за один раз они ещё никогда не видели, не то что не ели...
Девочке Саше исполнилось шесть лет. У неё были светло-русые волосы, тёмно-серые глаза, очень симпатичный носик и красивая складка губ, а во взгляде — столько душевности, что старик поневоле засмотрелся на неё. А мальчик Тимоша, трёх лет, походил на отца — такой же смуглый, с чёрными глазами.
За ужином велась тёплая, неторопливая беседа. Оба супруга с детства много слышали о Лучьяне, о его жизни и великих делах, и теперь им даже не верилось, что он сидит с ними за одним столом. Старик рассказывал о своём поместье, которое хотел посетить в ближайшее время, о Царскосельском лицее, где ему предстояло работать, спрашивал хозяев об их интересах и хобби. Узнав, что Осип коллекционирует старые книги, пригласил его семью в себе в гости и пообещал, что покажет гостю свою огромную библиотеку и подарит все понравившиеся издания.
Но вскоре Ольга уехала в Тобольск, чтобы позаботиться о больной матери. И, когда Осип уходил на службу, за детьми присматривал Лучьян и его служанки. Саша не расставалась со своей куклой Глашей, играла с ней в дочки-матери и спать клала рядом с собой. Старик читал детям сказки на ночь, рассказывал истории из своей жизни. И поневоле задумывался о том, какой Сашенька будет красивой и доброй девушкой и как повезёт её будущему мужу. Он купил для детей новую одежду: мальчику — костюмчик и рубашку, а девочку — платье и чулки. Вернувшись домой, Ольга сообщила, что мать почти выздоровела, ещё продолжает лечиться и собирается поехать на минеральные воды. Осип посетил библиотеку Лучьяна и, как было обещано, получил все понравившиеся ему книги.
Перед отъездом в Царское Село, где ему выделили помещение, старик пригласил семью пожить в своей квартире, что поначалу ошеломило супругов: как так, из каморки — и в большие, просторные апартаменты! Но они всё же перебрались, и Лучьян, предварительно посетив поместье, где всё оказалось в порядке, со спокойным сердцем собрал вещи и уехал.
***
«Благодатное место...» — думал Лучьян, прибывая в Царское Село. Здесь когда-то любила отдыхать императрица Екатерина Великая, здесь прошли лучшие годы детства и юности императора Александра, и сюда он порой бежал от шумной столичной жизни.
И тут создавалось закрытое учебное заведение для небольшого числа дворянских детей. Среди них был Саша Пушкин, и, ещё когда Лучьян уезжал из Москвы, Сергей Львович просил его присматривать за мальчиком и относиться к нему построже.
За лето и осень, прожитые в Царском Селе, будущие лицеисты подружились. Всего их было тридцать человек. В начале октября прошли приёмные экзамены; мальчики сильно волновались, но в конце концов все успешно сдали их.
И вот 19 октября в Екатерининском дворце состоялась торжественная церемония открытия Лицея в присутствии царя и его семейства, государственных деятелей, придворных лиц и прочей элиты. Директор и профессора выступили с приветственными речами.
Здание, в котором поселили Лучьяна, состояло из четырёх этажей. На первом жил он с инспекторами, гувернёрами и всем хозяйственным управлением. На втором
