Аннушка
Долгое путешествие близилось к концу. Николай Петрович Резанов безразлично смотрел на надоевший однообразный пейзаж за окном кареты — тайгу. Скоро Иркутск, город детства. Сразу после его рождения отца, Петра Гавриловича Резанова, перевели сюда председателем гражданской палаты губернского суда. Николай здесь получил прекрасное домашнее образование, выучил пять языков, а в четырнадцать лет покинул Иркутск, поступив в артиллерийское училище. Окончил его и вскоре за статность, сноровистость и красоту был переведён в лейб-гвардии Измайловский полк.
Карьера молодого Резанова скачками, но двигалась вперёд. Последние два года он управлял канцелярией Гаврилы Романовича Державина, не только поэта, но и кабинет-секретаря императрицы Екатерины Алексеевны. Престарелая императрица засматривалась на молодого управляющего канцелярией. Собственно, она заметила Резанова гораздо раньше, когда он вместе с другими офицерами лейб-гвардии Измайловского полка сопровождал императрицу в её путешествии в Крым. Екатерина Алексеевна смолоду питала слабость к красивым, статным и высоким офицерам гвардии.
Нынешний фаворит императрицы Платон Зубов отправил Резанова от греха подальше — очень далеко от Санкт-Петербурга — в Иркутск с инспекционной проверкой Северо-Восточной торговой компании купца Григория Ивановича Шелихова со товарищи. Уж очень быстро компания разрасталась и богатела.
И вот Николай Петрович Резанов, тридцати лет от роду, кляня на все лады Зубова с его ревностью, в конце лета 1794 года приближался к Иркутску. Конец августа, а здесь уж осень в самом разгаре, отвык Николай Петрович от здешней природы. Он всё вглядывался вперёд, надеясь увидеть стены острога, которые он помнил с детства, но их не было, зато показались несколько всадников, скачущих от города.
Всадники подскакали ближе, и один из них снял шапку и поклонился, не слезая с седла:
— Высокоблагородие, господин Николай Петрович Резанов?
«Казаки», — решил про себя Резанов, а вслух ответил:
— Да, это я.
— Григорий Иванович Шелихов велел кланяться и милости просит к нему на двор в гости.
Резанов задумался: с одной стороны, он едет к господам Шелихову и Голикову проверять их Северо-Восточную торговую компанию, а с другой стороны, они же не преступники, почему бы нет?
— Едем. Я принимаю предложение господина Шелихова Григория Ивановича.
Много воды утекло в Иркуте и Ангаре с тех пор, когда Николай Петрович был тут в последний раз. Город разросся, расстроился, стены острога снесли. Теперь здесь живут, наверное, не полторы тысячи, а все три, а то и четыре. Имеется в виду жители мужского пола, женского — не в счёт.
Дом Шелихова огромный, состоял, как и большинство русских домов на Севере и в Сибири, из подклети и двух жилых этажей, деревянный, из лиственницы. Вокруг дома различные хозяйственные постройки.
Хозяин сам встречал экипаж с Резановым. Шелихов при параде, в парике, при шпаге — ему личное дворянство и шпагу вручила сама императрица Екатерина Алексеевна, чисто выбритый, Резанов представлял его почему-то с бородой и усами.
Раскланялись.
— Флигель вам выделили, Николай Петрович, в полное ваше распоряжение. Баньку истопили. Отдохните с дороги, о делах — завтра.
Утром Николая Петровича разбудил петух. Господи, как давно он не слышал петушиный крик. Нет, конечно, в Санкт-Петербурге и на постоялых дворах петухи кричали, но где-то далеко, а так, чтобы над ухом. Резанов встал с постели с предчувствием чего-то необыкновенного, только вот, интересно, чего?
После завтрака хозяин, Григорий Иванович, пришёл засвидетельствовать своё почтение гостю.
— Как изволили почивать, Николай Петрович?
— Великолепно, Григорий Иванович, великолепно. Выспался.
— Рад за вас. Какой у вас класс-то нынче?
— Седьмой, надворный советник.
— О! — с почтением произнёс Шелихов.
— У батюшки-то шестой был.
— Ну, какие ваши годы? Нагоните.
Резанов, соглашаясь, закивал головой: конечно, догонит, батюшка его буквально из нищеты выползал, у сына были другие условия. Да и лукавит Шелихов: всё он знает про него, а иначе почему посланные встречать казаки величали его «высокоблагородием», а не просто «благородием»?
— Сегодня в три часа пополудни милости прошу на обед. Будет вся головка Северо-Восточной компании, и с моим семейством познакомлю. Вы надолго к нам?
— Как получится. Платон Александрович во времени не ограничил.
— Ну и слава Богу. Гостите. Как говорится: гость — в дом, Бог — в дом. Надеюсь, что вам, Николай Петрович, у нас понравится.
— Не сочтут ли это за взятку?
— Кто? Да бог с вами! Какие взятки. Да и дела мы ведём честно. Все друг друга знают, даже китайцев, хотя они все на одно лицо, как тут обманешь?
— Это своих. А государство?
Шелихов засмеялся.
— Кто Богу не грешен, кто царю не виноват? Всё в разумных пределах, казна государева не страдает. Итак, в три часа, ждём. У нас тут развлечений мало: обеды, балы, охота, игра в карты на званных приёмах.
— В Санкт-Петербурге немногим больше. В какие игры предпочитаете играть?
— В ломбер. В фараон и вист тоже играем, но в ломбер чаще.
— И ломберные столики есть?
— А как же? Что мы — дикие какие? Иркутск — Париж Сибири.
— И какие виды игры в ломбер предпочитаете? Воля, поляк или санпрандер?
— Волю.
— На санпрандере большой куш можно сорвать.
— Мы играем для собственного удовольствия, деньги зарабатываем по-другому. За наши барыши бывает, что жизнями платят: грех их просто так проигрывать. Ну, ждём вас, Николай Петрович.
На обеде присутствовали: Иван Илларионович Голиков с племянником Максимом, тоже Голиковым, — это основные учредители Северо-Восточной компании, Булдаковы, отец и сын, и ещё несколько мелких участников.
И, конечно же, семейство Шелиховых. Это сам хозяин, его жена, Наталья Алексеевна, дама на сносях, Николай Петрович в этих делах не разбирался, но, наверное, скоро родит. За её подол держались годовалая Наталья, трёхлетний Василий и шестилетняя Александра. Ещё три девочки — десятилетняя Авдотья, тринадцатилетняя Екатерина и четырнадцатилетняя Анна — сделали реверанс гостю, как и полагается в приличном обществе. А у гостя сердце учащённо забилось, так ему с первого взгляда понравилась старшая дочь Григория Ивановича.
По внешнему виду, включая одежду, гости Шелихова ничем не отличались от благородного общества обоих столиц — Москвы и Петербурга, хотя и не все здесь были дворяне, вернее, большинство дворянами не были, только хозяин и хозяйка имели личное дворянство.
Гости и хозяева расселись за длинным столом, Николая Петровича усадили на почётное место в торце стола. Справа от него сидел сам Григорий Иванович, за ним, Наталья Алексеевна, за ней — Анна, Екатерина — они считались уже взрослыми. За девочками сидели Михаил Булдаков и его отец Матвей. По левую руку от Резанова сидели Голиковы и прочие гости. Маленьких детей няни увели в глубь дома.
Авдотья Шелихова упросила мать оставить её за общим столом. Наталья улыбнулась, нежно обняла дочь и разрешила остаться.
— Вы знаете, Николай Петрович, — ответила Наталья Алексеевна на удивлённый взгляд Резанова, — хочу вам сказать, морские бобры людей почти не бояться, но быстро понимают, какая опасность им угрожает, и устремляются к морю. Самцы первые в воду бросаются, а самки своих детёнышей носами к морю подталкивают и вместе с ними погибают под палками забойщиков. Ни одна мать своё дитя не бросит, чтобы ей ни грозило.
Наталья ласково посмотрела на дочь и погладила её по волосам, приговаривая:
— Американочка моя.
— Так легко достаются шкурки морских бобров? — удивился Резанов. — Сколько же стоит одна шкурка?
— Шестьдесят рублей, шкурка соболя — пять рублей, лисицы — два.
— Так дорого?
— А вы попробуйте доберитесь до тех берегов, где морских бобров легко добывать, тогда и узнаете: дорого это или нет. Я это к тому, ваше высокоблагородие, что промысел морских бобров — это очень выгодное дело.
Резанов понял последнюю фразу, как намёк, вопрос — на что?
Начался званный обед со здравницами и прочее, прочее. Николая Петровича удивило на столах французское вино.
— Как же так? — спросил он. — Во Франции — революция, королю голову срубили, война, а у вас вино оттуда?
— Война — войной, — ответил Шелихов, — а коммерцию никто не отменял. Но думаю, что это последняя партия. Тамошние крестьяне, вместо того, чтобы виноград выращивать, с ружьями бегают друг за дружкой.
Николай Петрович не сводил глаз с Анны: ладная, крепко сбитая красивая фигура коренной сибирячки, тёмно-русые волнистые волосы, серые озорные глаза, слегка раскосые, доставшиеся от туземных прабабушек.
Резанову она нравилась всё больше и больше, взгляд от неё отвести не мог.
Считалось неприличным так откровенно смотреть на девушку, поэтому Резанов заговорил с её матерью, спросив:
— Наталья Алексеевна, а почему вы Евдокию называете «американочкой»?
— А как же, сударь? На острове Кадьяк родилась и там жила несколько месяцев.
— Вы были в Америке на промыслах? — удивился Резанов.
—
