отвага,
Буланый конь и шпага!
Что графские короны,
Раз вся земля его –
Дырявые карманы,
Наваррское седло.
Любовь пришла нежданно,
Да на двоих одна.
Поместье есть у брата –
Бескрайние поля.
И жемчуга, и злато
Всё у того же брата.
И замок, виноградник…
А что есть у него?
Дырявые карманы,
Застуженные раны,
Наваррское седло.
И выбрала красотка
Богатство в сундуках.
Зачем ей вольный ветер
И вся земля вокруг?
Зачем ей без богатства
Надёжный верный друг?
И плакали беззвучно
Кровавою слезой
Конь, мушкет и шпага,
Наваррское седло.
Отчаянье и гордость,
Удачи ни на грош.
Как видно, нищий рыцарь
В дворянстве не хорош.
Но как ему забыться,
И от себя, где скрыться?
Он бьётся за свободу,
Там, где важней всего –
Верный конь и шпага,
Наваррское седло.
— Красивая песня, Алонсо.
Кончита спустилась к нему, кабальеро спрыгнул с коня.
— Почти про меня. Я уезжаю, Кончита, уезжаю навсегда, губернатор отпустил меня. На корабле «La Cruz del Sur» найдётся место для меня и для моего Эль Негро.
— Далеко?
— Далеко, в Сантьяго-де-Чили. С одного края света на другой.
— Когда?
— Сегодня утром из гавани Монтерея. А ты жди своего русского, надеюсь, что он вернётся.
— Я тоже надеюсь.
Они помолчали, глаза кабальеро наполнились влагой.
— Ты плачешь, Алонсо? — удивилась девушка.
— Это ветер, Кончита.
Не спеша, как бы с неохотой, де Табладо сел на коня.
— Прощай, Кончита, больше не увидимся.
Кончита долго смотрела на удаляющего всадника, и ей стало грустно и печально.
А через несколько дней на той, заветной и любимой скале она прощалась с камергером Резановым.
— Как ты думаешь, Николас, Папа Римский разрешит нам обвенчаться?
— Милая моя Кончита, я — командор Мальтийского ордена. Быть командором католического ордена я могу, а обвенчаться с католичкой нет? Абсурд. Впрочем, может быть всякое. В Европе война, корабли идут сюда только из испанского Кадиса, а до него ещё добраться надо. Давай так договоримся: жди два года, потом ты свободна.
— Что ты такое говоришь, Николас? У нас так не принято. Я буду ждать, а ты вернись обязательно.
— Да будет на то Господня воля. Возможно, проще будет добраться до Ново-Архангельска, и ты опять увидишь паруса «Юноны».
На следующий день Кончита видела, как в утренней полумгле паруса «Юноны» удалялись на север. Она долго смотрела на них, пока они не скрылись за горизонтом.
На палубе «Юноны» лейтенант Хвостов говорил Резанову:
— Почему, Николай Петрович, вы не взяли испанскую красавицу с собой в Ново-Архангельск? Там бы её перекрестили, вряд ли она была бы против, и обвенчали бы вас. Петербургский высший свет её бы принял. Она, как-никак, испанская дворянка, а не какая-нибудь индианка. А так поступок не совсем честный.
— Не забывайтесь, лейтенант. Разве я её обесчестил, обрюхатил? Нет. Будущему мужу достанется невинной, в целости и сохранности.
Резанов задумался, а потом сказал:
— Впрочем, да, поступок некрасивый. Но что я могу поделать? У меня другая в сердце. К тому же этот некрасивый поступок спасёт чьи-то жизни в Ново-Архангельске. Авось Господь простит. А Кончита погрустит два года и забудет про меня.
— Анна Григорьевна мертва. Прошло больше трёх лет, хватит носить траур, можно и жениться на другой.
— Я понимаю, Николай Александрович, но ничего с собой поделать не могу. Восемь лет супружества с Анной дали мне вкусить всё счастье жизни как бы для того только, чтобы отравить остаток дней моих.
В клубах белого дыма от залпов орудий шхуна «Юнона» входила в бухту Ново-Архангельска. Тлинкиты как раз пошли на штурм острога, и корабельные орудия несколько охладили их воинственный пыл.
— Вовремя вы, Николай Петрович, — сказал Александр Баранов, главный правитель российских колоний на Аляске.
— А как же перемирие, которое вы заключили?
— С этими кланами перемирие не заключали.
— Главное, что отбились. Как там тендер, Александр Андреевич?
— Почти готов.
Тендер действительно был почти готов, два корабельных подмастерья своё дело знали.
— Авось через неделю завершим, — заверили они Резанова.
— Ну, да. Русский крепок на трех сваях: авось, небось да как-нибудь, — улыбнулся Резанов, — или «Авось» — это имя корабля?
— Как вам будет угодно.
— А что? Пусть так и будет. Лейтенант Давыдов, принимайте тендер «Авось», набирайте команду.
По Охотскому морю шла шхуна «Юнона», за ней в кильватерной струе следовал тендер «Авось». В сентябре Рязанов достиг Охотска. Там лейтенанты Хвостов и Давыдов простились с Резановым.
— Вам предстоит рейд к Сахалину, Курилам и Хокайдо, — говорил Резанов лейтенантам Хвостову и Давыдову, — поблагодарить японцев за гостеприимство, оказанное нам в Нагасаки. Всё продовольствие, что добудете, — в Ново-Архангельск. Но это не главное, а главное — это то, что северные берега Тихого океана должны быть русскими. И не просто русскими, а принадлежать Российской империи. Плохо то, что на Аляске не родится хлеб, а без него тяжело русским людям. Я поручил Баранову подыскать место для крепости в Верхней Калифорнии. Испанцы на север от Сан-Франциско свой нос не суют, но считают те земли своими и не против, если мы там обоснуемся. Но на Сахалине и Хокайдо хлеб растить можно. И испросить у государя хотя бы полк в Ново-Архангельск, а иначе нам Аляску не удержать. Индейцы многочисленны и воинственны, и вооружены английскими ружьями. Их англичане и американцы снабжают. Русских на Аляске мало, всё больше чугачи да алеуты, добро, что православные. Вооружены они охотничьими ружьями. Это против армейских, что у тлинкитов.
— Отпустит ли государь полк? — усомнился Хвостов. — Сейчас война.
— Война рано или поздно кончится. Я написал донесение министру коммерции графу Николаю Петровичу Румянцеву, где изложил все свои мысли. Письмо и донесение уже отправил. Царь у нас слабовольный и легко поддаётся на уговоры. Надеюсь, что мы с графом его уговорим. Казаков нужно больше привлекать для охраны и защиты Аляски, но земля должна быть в русском подданстве. И Российско-американская компания должна работать под защитой Российской империи.
— А испанка? — спросил Давыдов.
— Не знаю, Гаврила Иванович, может быть, передумаю и съезжу за ней через год. Возможно, что вы с Хвостовым правы и детям мать нужна.
Из Охотска в Санкт-Петербург, собрав небольшой отряд, отправился немедля в сентябре верхом, предполагая, что зима застанет в пути и так ехать будет проще. Так и получилось. Не доезжая Якутска, Резанов провалился под лёд вместе с лошадью. Захворал. В Якутск приехал весь в жару, где и провалялся десять дней, под наблюдением врачей.
В Иркутск приехали вечером 23 января. У Николая Петровича на подъезде к Иркутску заколотилось сердце: здесь он был счастлив. В годовщину своей свадьбы с Анной, 24 января, написал письмо Михаилу Булгакову, где изложил свои мысли и переживания.
