Четвёртый угол треугольника

парню. — Как тебя зовут?
— Матвей, — он осторожно обрабатывал ранку на щеке.
— Саша, — девушка прислонилась плечом к стене. — Мою подругу зовут Аня. Вот и познакомились. Скажи, ты спортом вообще не занимаешься?
— По мне заметно, что нет?
— Заметно. Пора бы заняться. Надо воспитывать этих слабаков силой физической.
— Слабак тут только я, — он грустно усмехнулся. — Живём в мире сильных. Выживаем, как можем.
— Это сильные живут в мире слабых, — Сашка смотрит на Воробушка. — Физическая мощь — это лишь временный козырь, который может обернуться против тебя в любой момент. Сегодня ты можешь быть непобедимым, а завтра — уже ничего не значить. Истинная же сила, та, что идет изнутри, духовная — вот что действительно имеет вес. И, увы, таких людей, обладающих этой подлинной силой, в мире ничтожно мало. Поэтому слабак здесь вовсе не ты.
— Откуда ты можешь знать?
— Чувствую, — коротко отвечает девушка. — Идём, Аня. А ты приходи на следующей перемене сюда.
Воробушек кивает и впервые искренне улыбается.
                                                             ...
Воробушек оказался творческой личностью. Он играл на гитаре, рисовал, сочинял стихи, пел и любил читать книги.
С ним, признаюсь, у нас вкусы совпадали больше, чем с Александрой. Матвей любил любовные романы, и мне наконец-то удалось обсудить мою любимую книгу «Гордость и предубеждение». Саша в это время как-то странно улыбалась, сидя на подоконнике.
Он обожал песни о любви и пару раз сыграл нам кое-что на гитаре. Я была в восторге, а Саша вновь усмехалась и качала головой.
Стихи он тоже, в основном, писал о любви. Причём было слышно, что всё посвящалось определённому человеку, но Воробушек никогда не говорил кому именно. Я не настаивала, а Саша... Кто бы знал, что творилось в голове у Грачёвой.
— Сашка, ну что ты опять улыбаешься? — Матвей слегка поджал губы. — Стихотворение о несчастной любви, а она сидит и улыбается, как будто ей анекдоты рассказывают.
— Забавно просто, — она свесила ногу с подоконника.
— Что забавного? — спросила я.
— Вы так много значения придаёте любви. Даже не так, в принципе, вы оба придаёте слишком много значения чувствам в целом.
Мы с Воробушком переглянулись.
— А чему же ещё уделять внимание, как не чувствам? Любовь — это прекрасно, ведь именно она делает нас людьми.
— Забейте, — отмахивается Александра.
— Почему? — не унималась я.
— Здесь нет настроения рассуждать о чём-то.
— А где появится настроение?
Она посмотрела на меня и улыбнулась. В глазах зажглись искорки.
— Идёмте.
Мы с Воробушком знали, что если в этих тёмных глазах начинали плясать такие огоньки, то она что-то задумала. И это «что-то» не всегда безопасное занятие.
Саша привела нас к серой железной двери.
— Пожарный выход? — с сомнением уточнила я.
— Ага, — девушка открыла дверь. — Я часто здесь бывала.
Так вот куда она девалась на переменах!
— Ты уверена, что можно? — Матвей чуть наклонил голову.
— Естественно, нельзя, — Грачёва усмехнулась. — В этом весь кайф.
Она пожала плечами и двинулась вперёд. Нам ничего не оставалось делать, как последовать следом за ней.
Уже через две минуты мы сидели на лестнице и смотрели вдаль, на город. Прохладный ветерок дул прямо в лицо, но после трёх уроков в душных кабинетах это было самое то. На горизонте виднелись тёмные тучи, предвещавшие бурю ночью. Где-то там уже громыхало. Когда видишь такую картину, становится жутко, но в то же время появляется ощущение приятного волнения.
Саша вытащила из сумки пачку сигарет.
— Вам не предлагаю, вы явно не курите, — она чиркнула зажигалкой.
Едкий дым заставил меня поморщиться.
— Как я говорила ранее, я часто сюда приходила. Здесь тихо и хорошо. Никто не помешает и не вырвет меня из потока собственных мыслей.
— Поэтично, — заметил Матвей, вытянув ноги.
— Пожалуй, — Александра выпустила дым, — моя поэзия отличается от вашей. Вы говорите о чувствах, которые, по сути, лишь мимолётные импульсы, пробегающие по нервной системе.
— Но ведь и мысли не появляются из ниоткуда, — возразила я. — Они тоже в какой-то степени часть, так скажем, биологии.
— В любом случае, чувства уязвимее мыслей. Чувства чаще толкают людей на необдуманные и часто глупые поступки. Мысль — более надёжный советчик, она подкреплена чем-то извне, чем-то кроме наших внутренних ощущений и симпатий. Понимаете?
— На человеческую мысль тоже можно повлиять, — Воробушек, так же как и Саша, смотрел вдаль.
— Если что-то прочно осело в сознании, на это уже нельзя повлиять, Матвей. Укоренившаяся мысль гораздо сильнее любого чувства.
Мы замолчали. Вдалеке можно было разглядеть сверкнувшую молнию. Следом дал о себе знать гром.
Глава 3
Вокруг громыхало и сверкало. Кажется, это был сон, а может быть, и нет. Это была её маленькая комната, но что-то изменилось: не в интерьере, а в ощущениях. Дело было даже не в этой комнате, а в том, что её ждало за пределами дома, за стенами. Она не знала, что это было, догадывалась, но не знала.
Она подходит к окну и пытается хоть что-то разглядеть в кромешной мгле, вжимаясь лицом в холодное стекло. Отчего оно такое холодное? Ведь на улице не зима, а ощущение будто окно заледенело. Там, за пределами стен, дождь, но на стекле ни единой капельки.
Она не может оторваться от стекла. Дыхание учащается, а сердце, наоборот, пропускает удары. Бархатная темнота вместе с её шумом проникает, наверное, через роговицу глаза в мозг, сплетаясь с мыслями. Она видит очертания фигуры и знает, что однажды к ней это придёт...
                                                       ...
Я резко подскакиваю. Может быть, я даже вскрикнула, но этого никто, вероятно, не услышал. Я не помню, что мне снилось, но сон явно был не самый приятный.
За окном, как я и полагала, стеной лил дождь и громыхал гром. Мне становится некомфортно оставаться в темноте, и я включаю маленький ночник в виде медвежонка. Электронные часы показывают два часа ночи.
Не то чтобы я больно впечатлительная, но я поняла, что больше не усну. Мне раньше никогда не снились кошмары, от которых я бы вот так вскакивала, мне вообще сны редко снятся. Сегодня, наверное, на меня подействовала погода за окном.
На кухне что-то упало. От резкого звука я вздрогнула, но потом, собрав волю в кулак, откинула одеяло и встала на холодный пол.
Обшарпанная дверь со скрипом отворяется, пропуская меня в тускло освещённое помещение. Горят только лампы на кухонном гарнитуре, и я уже знаю, кто в такое время может греметь на кухне.
— Мам, — тихо зову я.
Она стоит у плиты и помешивает что-то в маленькой кастрюльке. И этим меня тоже не удивить.
Моя мама, сколько я её помню, всегда была немного... в себе, как говорила бабушка. Она частенько вела себя странно, но сама того не замечала, живя в собственной вселенной. Например, могла неделями не приезжать домой из своей художественной мастерской. И если такое случалось, то уже никто не мог её вернуть в реальный мир из её тёплого уголка.
Она видела всё по-своему, не так, как мы. И эту её вселенную я могла видеть через её картины, которые иногда она приносила домой. Мне там нравилось. Кажется, даже слишком.
Меня в основном растили и воспитывали бабушка и папа, но многие черты у меня от мамы: чрезмерная замкнутость, частые «зависания», нежелание сближаться со сверстниками и участвовать в жизни общества. Наверное, именно из-за нашего с ней сходства мама допускает меня чуть ближе к себе и своей реальности, чем других людей.
Если бы существовал мастер спорта по уходу от разговоров, то мама бы уже его получила. Она ни с кем не обсуждала проблем — ни своих, ни чужих. Она вообще не обсуждала, она слушала, воспринимая всё через свою призму. Пару раз я слышала, как она решала что-то сама с собой, но никогда — с другими. Когда папа пытался всё же с ней поговорить, она тут же находила уйму дел, которые ей надо было сделать.
А после она исчезала либо в своей мастерской, если было вдохновение, либо варила макароны. Я не знаю, почему именно макароны, но у мамы был на них какой-то свой отдельный пункт. После чьей-либо попытки завязать с ней серьёзный разговор и после её «неотложных дел» она обязательно варила макароны, обсуждая сама с собой насущную проблему. В такие моменты, если ты заставал её за этим делом, нужно было как можно скорее обозначить своё присутствие, пока она сама его не обнаружила.
— Ах, Анюта, — мама улыбнулась. — А я… готовлю… Ты в школу собираешься?
— Сейчас два часа ночи. Я просто воды попить вышла.
— Два? А я и не заметила. Хороший монолог так захватывает, — она вновь вернулась к кастрюле и больше уже не отворачивалась от неё. — Люблю это время. Никого нет, вокруг тихо и спокойно. Хорошо было бы изобразить нашу кухню. Только стул надо передвинуть и чуть сдвинуть вазу. Как думаешь? Чего-то не хватает явно, да? Надо будет подумать над этим завтра. Спокойной ночи.
Она наложила себе макароны и ушла из кухни, улыбнувшись мне напоследок. Улыбнулась скорее не мне, а своим мыслям.
— Спокойной ночи, — сказала я, оставшись одна.
                                                           ...
Честно говоря, я чувствовала себя разбитой. У меня так и не получилось уснуть, хоть и очень хотелось. Именно в таком состоянии я отправилась в школу.
— Доброе утро, — поприветствовала я Сашу.
Она не отрывалась от своего блокнота.
— Что рисуешь? — Мне почему-то хотелось сейчас привлечь её внимание, хотя обычно я оставляла её в покое с её загадочными рисунками.
— Доброе, — девушка прикрыла блокнот, чтобы я не увидела, что там. — Ничего.
Я кивнула. Голова жутко болела, и мне не хотелось допытываться. Было достаточно лишь того, что она обратила на меня внимание.
— Ты к контрольной готова? — спросила я.
— По какому предмету?
— По физике, Саш.
Грачёва никогда не помнила о контрольных и проверочных. Она даже расписание-то не знала.
— Понятно, — ответила мне девушка и вновь принялась за рисунок. Видимо, её эта новость вообще никак не взволновала.
Иногда я даже завидовала тому, как Александра реагирует на внешние раздражители. Она пребывала в своей реальности, где мои «земные» проблемы не имели власти. О том, что считалось проблемой в её мире, она не говорила.
 
— В третьем задании ответ: четыре целых пять десятых, — послышалось рядом.
Саша смотрела в мой листок, чуть склонив голову.
— Ты уже решила свой вариант? — удивилась я.
— Я уже и твой решила.
— Ты ж не готовилась.
— Это легко, — у неё был такой взгляд, будто это являлось самой очевидной истиной из всех.
А