Мы выскочили из кубрика на палубу, но ничего не увидели. Всё окутывал плотный туман. «Откуда он взялся?» – промелькнуло в голове, но потом я пришёл в себя: мы в открытом море.
Туман был плотный: его седые ползучие космы окутывали корабль, изгибаясь, скользили за борт и там, у воды, в своём молоке скрывали поплавки сетей. Раздался ещё выстрел. Пашка-капитан стоял с карабином на мостике.
– Я видел её! – закричал он, – Она здесь! Снимаем сети, если она их ещё не изуродовала!
Николай-моторист запустил двигатель, который заработал очень тихо, почти бесшумно, давая по малому передний ход. Мы начали выбирать сети.
Нерпа успела «поработать» над нашими сетями. Тетивы полотна вначале вообще не было. Всё было порвано. Потом стали попадаться целые куски сетей, где в ячейнике торчали только головы омулей. Видно было, что она не успела порвать все сети, объедала только рыбу. Из всего пока целого полотна торчали головы и хвосты объеденного омуля. Как она постаралась! Дыры-рванины по два-три метра, ещё немного, и сетей у нас бы не осталось!
Снова раздался выстрел. Пашка-капитан стрелял в то, что ему виделось в тумане. В ползучем, косматом, скрывающим всё своим молоком тумане ничего нельзя было разглядеть… Александр Овчинников стал к рынде, ударяя в неё. Мы малым ходом развернули корабль и взяли курс на устье реки Баргузин. Пашка-капитан опять ругался и матерился, он, кажется, стал осознавать это невозможное противостояние человека и природы. Он держал наготове карабин в руках, мы слышали, как он разговаривал с нерпой. Но этот его бред походил на несвязные мысли больного человека.
– А в кого ты стрелял? – спросили мы его.
– Я её, стерву, печёнкой чувствую: там она была, это точно! – ответил нам Пашка, – И во сне мне вчера сказала: «Жди меня, мой муженёк, я приду туда, где мы с тобой ребёночка нашего потеряли, скучаю я без вас!»
Мы переглянулись. Он говорил это совершенно серьёзно, и нам стало страшно за него. И что же это происходит на самом деле?
Корабль наш подходил к устью реки, над которым уже стояло солнце, оно было красным, но от его лучей ещё не было тепла. Ранним утром свежий холодок от реки заставляли нас ёжиться. С мачты корабля, с рей и снастей капала вода, палуба и капитанский мостик были совсем мокрыми – это конденсировался туман. Одно радовало нас – два ящика рыбы около пятидесяти килограммов. Мне команда выделила двадцать омулей, а Пашка-капитан сказал:
– Ты извини, Саня, мы бы тебя завалили рыбой, но вот завелась в море эта пакость шкодливая: не даёт нормально рыбачить…. Ещё и в любви признаётся! Куда не пойдем на «Жемчуге», везде нас преследует…. Давай учись, и на следующий год наверстаем!
В тот же день мы с моим другом Анатолием Шрагерым улетели на самолете Ан-2 – кукурузнике – в Улан-Удэ. Оттуда на Як-40 – прямо в центр большого и красивого города Красноярск. Мы прилетели поступать в Сибирский технологический институт, и первого августа, а это уже завтра, у нас первый экзамен – математика.
Весь август был для нас очень напряженным. Мы сдавали экзамены. Я помню тот день, когда после экзаменов с нами проводили собеседование. Потом в холле приёмной аудитории были вывешены списки, где мы увидели и наши фамилии – мы поступили оба. Нам дали две недели, чтобы съездить домой, собраться и к первому сентября вернуться. Потом мы со своей группой поедем на полтора месяца в колхоз помогать убирать урожай. Радостные и важные, окрылённые успехом, усталые мы вылетели в родной Усть-Баргузин, чтобы сообщить родителям радостную весть; собраться в колхоз, потом учёба – расставание на целый год.
В первый день по приезде домой мы никого из наших друзей и одноклассников не видели. На второй встретились на колхозном пирсе с Александром Овчинниковым. Он поведал нам историю, которая приключилась с ними неделю назад по пути из Нижнеангарска в Усть-Баргузин, когда они шли в прицепе с баржой «Чайкой» с пассажирами:
«Мы сначала не заметили странного поведения нашего капитана. Разговаривает сам с собой, карабин свой периодически перепрятывает…А когда стали подходить к Ушканьим островам, он заявил:
– Давайте спирт с компаса сольём и выпьем! До островов, где живут эти черти, мы добрались, – он показал рукой на острова, – и чтобы нерпе неповадно было, сожжём пулями это племя. Она здесь, стерва, угробившая мои сети!
Мы переглянулись…. Что-то неладное было в его поведении, голосе, глазах… Мы ответили:
– Нет, капитан, здесь нельзя стрелять. Здесь заповедник. Нас за это будут судить!
На прибрежных камнях лежали, отливая серебром и глянцевой чернотой, нерпы. Большие и маленькие, они чуть приоткрывали свои огромные чёрные глаза. Привыкшие к кораблям, нерпы спокойно грелись на солнце...
Раздался выстрел…. Как моряки при аврале все нерпы бросились в воду. На камнях уже никого не было, когда раздались второй и третий выстрелы. Пашка-капитан палил уже по сторонам, видя нерп только в своём воображении. Мы все бросились к нему на капитанский мостик. Вцепившись в карабин, он кричал, приказывая нам вылавливать туши. Он их сейчас настреляет, как травы накосит. И среди них обязательно будет та, которая рвала его сети. Решение пришло сразу: мы поняли, что у капитана что-то неладное с психикой. Он не был «белым» или «горячим», но его глаза стали не такими как раньше, да и что говорил, он сам не понимал. Пришлось нам его скрутить и связать простынями, Коля Демидов, он у нас ещё и радист, телеграфировал просьбу, чтобы к колхозному пирсу прислали скорую помощь. Нам оставалась шесть часов ходу.
Пашка-капитан теперь в улан-удинской психиатрической больнице: его лечат».
Так закончил свой рассказ Александр.
Меня вырвал из воспоминаний голос Юрки Ильина:
– А вы ещё сигаретой не угостите?
Я подал ему пачку…. Посмотрел ещё раз на спящего Пашку-капитана, на его поднятую вверх руку, словно он в дикой пляске жизни надсмехается над всеми проделками судьбы, на деревянное ружьё в его другой руке. Все эти годы он всё ещё стрелял в одному ему видимую нерпу-красавицу, этим он дышал, этим был жив.
Я смотрел на него, и какая-то грусть заполняла всё нутро перевёрнутой лодки и моё сердце: словно всё пошло на дно, как при сильном шторме. Я не стал будить Пашку-капитана, да он и не признал бы меня. Пусть выспится, бедолага!
– Пошли в магазин, – сказал я Юрке Ильину, – возьму вам продуктов на неделю, и выпьем за прошлое…
Я уезжал на другой день. На кладбище я сходил к друзьям, положил венки на могилы. Дом мой стал старым и покосился. Я увозил с собой грусть, необъяснимые легенды Байкала о тайнах нашего моря. Своему другу юности Александру Овчинникову я обещал иногда звонить.
За окном уже заканчивается январь месяц. На Крещение Байкал у нас замерзает полностью. Девятнадцатого января, если море замёрзнет, лёд будет крепкий: метр десять - метр двадцать. По старой привычке я интересуюсь рыбалкой …
Хорошо, что есть сотовая связь: я вызываю друга Александра Овчинникова:
– Привет, привет, как дела, как погода, как Байкал? Что нового у вас? Наверно, окунь хорошо ловится в заберегах и есть налим на острогу? В феврале лёд морозом закрепится и каждый день – рыбалка?
Мы говорим обо всём.
– Ты знаешь, – говорит мой старый приятель, – ты же помнишь Пашку-капитана Фоминовича? С корабля «Жемчуг»? Вчера его хоронили бывшие наши местные капитаны.
– А что случилась? – спросил я.
– Замёрз. В своём доме… Он жил в доме престарелых, а тут ему часть пенсии его правление дало. Он ушёл из дома престарелых, вернее, сбежал. Накупил водки и к себе домой, а дров дома нет. Там давно никто не жил. Мать его лет десять назад умерла. Видать, хотел выпить, вспомнить прошлую жизнь. Выпил и прилёг на свою кровать, заснул и всё…. Утром мужики нашли, а он уже как рыба-расколотка…. Заснул и замёрз, легкую смерть принял… Жаль его! Ты же помнишь, как он нерпу всё пристрелить хотел? Нерповщик дед Вылков Гордей Иванович тогда предсказал ему судьбу…. У нас теперь нерпу никто не трогает, ни бельков, не взрослых аргалов. Байкал не открывает нам свои тайны. Да мы, дураки, и не знаем их. Надо было у стариков-старожилов записывать легенды, истории, а мы…
Пока, звони дружище, мы ещё живы!
Конец
24. 05. 2025г.
