давно…
– Хорошо, – сказал, профессор, глядя на Лиду, – давайте оформлять документы и ложиться на обследование. Думаю, к концу недели мы спасём вашего брата и мужа.
Оформление документов заняло весь день. Оська выгнал жену Александра Нину из машины. Ссылаясь, что от неё чем-то пахнет, отправил её на лавочку. Нина давно хотела есть. Хорошо, что у неё в сумке был чёрный хлеб. Она отломила горбушку и стала есть. Потом какой-то прохожий подал ей пустую бутылку и подсказал, где в больнице можно набрать питьевой воды. Она ждала мужа… Лидка так и не покормила родственников, не захотела на них тратиться.
Сколь ни тягуче время в ожидании, но наступил вечер.
Из-за домов-многоэтажек вечерний луч солнца как будто специально выбрал щел-ку между домами и пригрел Нину, которая съев весь чёрствый чёрный хлеб и запив тёп-лой водой, задремала на лавочке. Она была привычна ко всему.
Наконец на крыльцо краевой больницы, как птица в ночи, вылетела Лидка. Недо-вольная, вся взъерошенная, чем-то расстроенная. Она подбежала к «Волге» и начала рас-сказывать водителю Оське, как Сашка заупирался, когда его гармошку велели сдать в гардероб при больнице. Твердил, что «вдруг гармошку украдут и тогда он умрёт от горя».
– Вот придурок! Весь день оформляли документы, всё подписал, на всё согласился, а гармошку дырявую – ни-ни, никому! Пришлось врачу расписку писать… Ох и парочка – гусь да гагарочка! А где эта фронтовая подруга?
– Вон дремлет на лавочке, солнышко пригрело! Куда бы нам её деть, ведь мы с то-бой на заимке ночуем?
Он многозначительно подмигнул Лидке.
– Давай её на Стрелку отвезём на Баргузинский тракт, на попутках доберётся до Усть-Баргузина. Дашь ей рублей пять, кому она нужна, старая колоша?
Они позвали Нинку в машину:
– Поедем домой!
На Стрелке, где начинается Баргузинский тракт, они её высадили.
– Нам, Нина, надо заехать по делам в аптеку, оформить лекарства для Александра. Вот тебе пять рублей, голосуй, машины идут, и ты уедешь на Устье, а месяц тут жить, ждать Александра – это и нам не по карману. Доедешь, ты – девушка боевая, глуховата немного, но это не помеха!
Лидка и Оська весело смеялись. Оська даже предложил свой какой-то параллоно-вый матрац, советовал стелить, если поспать захочет.
– Ну, бывай! – сказали они и, развернувшись в другую сторону, умчались.
Сумерки – первые признаки ночи. На город опускалась с небес чернота. Сумерки проникали в каждую щель, заполняя собой углы крытой остановки, покрывая чернотой кусты и деревья, стоящие за остановкой, скрывали лица прохожих и их силуэты, всех превращая в безликих зомби.
Вдруг вспыхнули огни на столбах, и ей на сердце стало легче. А ночь уже полно-стью накрыла большой город.
Звёзд не было видно от яркого света. Гирляндой миллионов огоньков засветился город.
Она стояла на остановке, мимо проносились машины. Она вытягивала вперед свою руку, но никто не останавливался. Подошёл какой-то пьяный мужик и спросил её: – Ты куда, девушка, на ночь собралась?
Она не стала ему ничего объяснять, а только отошла от него подальше.
Машины проходили всё реже. Ночь уже полностью накрыла город. Времени Нина не знала: у неё не было часов. Сашка их пропил лет десять назад, когда сильно болел с похмелья – она пожалела его: она всегда жалела мужа. Купить новые часы? Зачем? Сашка пропьёт, да и пенсии её не хватает на жизнь – какие уж там часы…
Наконец завизжали тормоза. Дядечка лет пятидесяти остановился, разглядывая её, спросил:
– Вам куда?
– В Усть-Баргузин!
– Далеко. Я ближе еду, довезу, если натурой оплатишь. Ночь темна, а бабу охота хоть какую…
Она отвернулась и отошла от него, не сказав ни слова. Он ещё постоял, плюнул в открытое окно и поехал дальше.
И опять она стояла на остановке и не видела, как из кустов плотно посаженной вдоль трасы акации вышли два человека. Они молча шли прямо на неё. Один зашёл ей за спину, а тот, что стоял перед ней, вытащил нож. Нож блестел от мглистого света брилли-антовых огней города. Она поняла, что они не шутят.
– Гони, бабка, кошелёк, а то на небеса отправим!
Говоривший походил на цыгана, чёрные блестящие глаза его обшаривали Нину.
Она успела сказать:
– Хлопцы, да вы что! Зачем вам грех брать на душу, вы молодые – вам жить да жить ещё. Вот мой кошелек, в нём пять рублей, если вам надо – возьмите!
Они обрадовались, забрали у неё кошелёк. Тот, что был с ножом, отойдя к столбу, где светил уличный фонарь, посчитал:
– Здесь пять рублей и двадцать две копейки! Пятёрка нам, а двадцать две копейки тебе на хлеб, – пожалели грабители.
Они также внезапно скрылись в дебрях акации.
И она пошла пешком подальше от этого места, что называется «Стрелкой». Время подходило за полночь. «Сколько пройду – отдохну, дальше пойду», – думала она. И она шла, зная, что впереди двести шестьдесят три километра до Усть-Баргузина.
По обе стороны дороги возвышались чёрные горы. Идти здесь было на тягучий подъём. Горы лежали, вытянув свои колючие хребты, над которыми кое-где проблёскива-ли звёзды. Прямо над её головою ничего не было видно.
Полотно асфальтовой дороги чернело, только слабая жёлтая обочина разделяла границы, по которой она ориентировалась, чтобы не сбиться с пути. Дорога поднималась всё вверх, впереди был перевал, на котором даже летом иногда выпадал снег. Откосы до-роги с поваленными деревьями и голыми камнями скал становилась всё круче. Впереди – этот коварный поворот под названием «Тёщин язык», где дорога поворачивает в противо-положном направлении, делая петлю. Здесь каждый водитель автобуса извещает пассажиров: «Вот проедем Тёщин язык, дорога на спуск пойдёт!»
Она слышала, как падают там внизу сухие деревья, когда-то охваченные лесным пожаром, гулко аукал филин, охал удод; шелест листьев берез и ветвей кедрача, – все эти звуки заполняли летнюю июльскую ночь. Пахло травами, сыростью, и смолой.
Вдруг в черноте колючего с щетиной из могучих деревьев хребта, который она только прошла, из-за высокой горы, где дорога делает крутой поворот, всё осветилось ярким алюминиевым светом. Рассыпая серебро по макушкам деревьев, заглядывая своим ликом в тёмные места заросшего ольховника, появилась она – королева ночи – луна.
Нина обрадовалась – всё стало видно: и блестящий от луны асфальт, и деревья, и пни, стоящие вдоль дороги; всё стало различимым, понятным и не таким уже пугающим.
Она вспомнила, что ей пришлось пережить на фронте, когда её, молодую восемна-дцатилетнюю девчонку, накрыл гаубичный немецкий снаряд. Тогда Нина вытаскивала на плащ-палатке раненого в живот бойца Тимохина Андрея. Столб земли до неба взметнул чернотой, удар – страшная сила, она видит его и помнит и сейчас – миг, приблизивший её смерть. Исчезли и провалились куда-то все звуки: свист пуль, автоматных очередей. Не-мая, с замедленным действием картина: земля, тонны земли, пахнущей порохом, возвра-щающейся с неба, и тишина, и всё на неё.
Её откопали разведчики, среди них был её муж, первый муж, который и сам погиб через месяц. Набрав в рот воздуха, сразу спросила: – Тимохин жив?
Ей ответил врач-майор:
– Жив, жив, голубушка, он уже прооперирован, да и хорошо, что спирту перед бо-ем выпил, спасло от заражения. Тебе вот теперь надо выбираться: и выкидыш и контузия. Всё поплыло вокруг нее – и двоякое чувство: жив боец, но нет ребёночка, её дитя.
Тогда в госпитале она и полюбила полную луну – садилась на кровать и ночами смотрела на неё. Всё пытаясь понять, куда уходят люди, да только луна молчала, озаряя своим холодным светом то, что без неё не было видно в темноте.
Потом её комиссовали: глухота и заикание из-за контузии. Торжественно вручили медаль «За Отвагу». Предписание дали – ехать в Сибирь, в Улан-Удэ на стекольный завод. Её любимая Винница, село Белый камень были ещё заняты немецкими войсками. И она, комсомолка, поехала трудиться. Дали ей место в общежитии, подлечили. До Александра было ещё два мужа. Да только один унижал и обзывал глухаркой, бандершей, хохлушкой долбанной, а если был пьян, то лучше уйти из дома, который и был-то – всего одна комната в общежитии. Она полгода терпела и разошлась с ним. Третий вообще два месяца только прожил с ней, напился, лёг в постель, а утром был уже холодный: как сказали врачи – «рвотой захлебнулся».
В пятидесятом здоровье её ухудшилось: проявились эпилептические припадки. Хорошо, если кто рядом с ней знал, что делать, когда припадок этот придёт. Но на работе станки, паровозы туда- сюда катаются. Дали ей вторую бессрочную группу инвалидно-сти,, а из общежития попросили. Зря ходила она по инстанциям, до первого секретаря об-кома партии дошла. Везде одно: «Нет жилья! Ну и что, что вы – инвалид-фронтовик, у нас в стране все такие и все награды имеют».
И послал ей господь Александра – красивого и весёлого гармониста.
Он тоже был одинок, всё оставил первой жене и дочери. Жил на железнодорожном вокзале, и она жила там. Александр был нежен, чуток, заботился о ней, не испугался её падучей болезни, полученной с войны. Он никогда не оскорблял её, не подымал руку, го-ворил: «Ниночка, Ниночка, утёнок мой сладенький, я всё сделаю, всё для тебя перевер-ну!»
Она и оттаяла. Ушли куда-то припадки, она пополнела, как и любил Александр, – так уж много лет и живут. Выпивает Александр, и тогда выпивал, но ей он был дорог.
Александр привез её в свой родной поселок в родительский дом. Жили они у Александровых родителей, пока старики ещё живы были. Работать пошли на рыбозавод, директором тогда в пятидесятых был фронтовик Ким Бадмаевич Намолов.
Она в чищальном цеху чистила рыбу, Александр рыбачил в бригаде. Казалось, жи-ви да живи, но один за другим умерли мать и отец, а младший брат из Владивостока пере-брался в родительский дом.
Как-то раз Александр загулял и попросил у брата взаймы. Тот пообещал дать, но с условием, чтобы Александр подписал бумагу о вступлении в наследство. Александр под-писал, взял у брата пять рублей и ещё погулял маленько.
Младшему брату Николаю к тому времени дали квартиру, почти в то же время он стал директором рыбозавода. А через полгода милиция выселяла Александра с Ниной из родительского дома прямо на улицу. Пьяный Александр кричал: «Караул!», Нина плакала навзрыд. Один сосед дедушка Воронин посочувствовал и пустил их жить к себе в баню.
Стали разбираться в прокуратуре. Брат представил документ, который Сашка под-писал за пять рублей, о том, что он отказывается от своей доли в наследстве в пользу младшего брата Николая.
Отцовский листвяжный дом был продан за хорошие деньги единоличным хозяином Николаем Гордеевичем Васильевым. «А ты, брат, – похлопал он по плечу плачущего Сашку, – всё равно пропьёшь или спалишь его со своей курочкой!»
Тогда им несладко пришлось… Люди подсказывали: подавайте в суд, оспорите эту бумагу, да где уж там, когда нет денег на госпошлину. Они поработали ещё немного на рыбозаводе и уехали в Улюн, деревню в ста верстах вверх по Баргузин-реке, нанялись пастухами пасти отары колхозных овец.
Она как-то увлеклась своими воспоминаниями: горечи и обиды хлынули на сердце, обливая его, словно холодной байкальской волной. Холодил спину воздух на перевале. В вышине купол неба освободился от туч. Она пожалела, что не взяла с собой старую вязаную кофту.
А луна
