Нину разыскала «Скорая помощь» – надо было забирать покойника, хоронить.
Она шла до морга долго… Слёзы текли из глаз – дорогу словно закрыла пелена. Она садилась иногда на лавочки возле домов, всхлипывала, вытирала платком слёзы, по-вторяла: «Саша, Саша, я говорила тебе: не надо, нет, ты не слушал: «брату помочь надо!», а где брат, кто нам поможет? И хоронить не на что – пенсию только через неделю дадут».
И в морг её не пустили, сказали: «Будете забирать, несите чистую одежду и гроб. Мы помоем, оденем и в гроб ваш положим». Да где всё взять? Нет костюма, нет гроба.
И она начала плакать. Её плач от сотворившегося горя был похож на зимнюю вью-гу, разрывающую сердце. Она упала на газон возле крыльца морга, её руки хватали и рва-ли траву, тело тряслось, она причитала. Вокруг всё молчало… Человек, потерявшийся в огромном горе, вызывал скорбь – несправедливость этих двух соперниц – жизни и смерти. Она поднималась на подоконник, чтобы увидеть своего мужа, но окна были закрашены краской, она ничего не видела. Срывалась вниз, и снова выла, и снова взбиралась на подоконник.
Вечер опустился на землю. Тускло загорались звёздочки на восточной стороне не-босклона. На западе, где море смыкалось с горизонтом, играла розовая закатная заря. Вода искрила чёрными проблесками ночи, всё в округе постепенно тонуло в черноте.
Она села на крылечко морга, плакала, уже молча вытирала горькие слезы.
Из окон больницы дежурный врач и медсестра видели, как ей плохо. Врач отправил медсестру, чтобы та привела Нину в приёмный покой, ей сделали успокоительный укол, напоили чаем и оставили до утра на диване, махнув рукой на всякие правила и запреты.
Утром, как только приехал главврач поселковой больницы хирург Конев, он сразу позвонил в поселковый совет главе поселения. К обеду привезли гроб с крестом, кто-то из женщин принес почти новый костюм, который остался от давно умершего человека. Для похорон главврач больницы велел выделить на два часа резервную санитарную машину.
В два часа пополудни гроб с телом Александра установили в санитарную машину, возле села одна Нина, не было ни родственников, ни друзей-выпивох. В ногах у Нины ле-жала на боку гармошка веселого гармониста, какой-то пассажир принес её прямо Алек-сандру в морг, сказав, что подобрал её в автобусе. Гармошку потом положили Александру в ноги, место там было: гроб был великоват. Работники кладбища показали готовую могилу возле входа на кладбище. Подошёл ещё водитель санитарной машины, он снял свою кепку, перекрестился и сказал: «Земля ему пухом! Царствие ему небесное!»
Брат, директор Николай, и его жена три месяца не появлялись в посёлке. За это время их родственнице Нине, жене старшего брата, с узелком в руках пришлось походить по людям. Жилья ей, как фронтовичке, никто не предоставлял. Глава поселения ответил холодно и убедительно:
– Вы у нас в поселке не прописаны. Вы прописаны в Улюне, где вы с мужем пасли овец.
Откуда он знал об этом? В Улюне она прописалась, чтобы пенсию получать.
– У нас и нашим ветеранам ничего нет, а где я вам что возьму?
И она пошла, повесив свою голову. Слезы катились по её щекам, она молчала. Ей пришлось идти к бывшему соседу, деду Воронину.
Дед Воронин жил один. Старуха его померла, дети разъехались по городам. Пока у него были силы, он сам содержал себя и большой дом, хотя ему уже шёл девятый десяток. Прибегала к нему иногда внучатая племянница, но это было редко. Справлялась, жив ли дед, но вот с прошлого месяца стала ходить какая-то женщина-соцработница.
Нина зашла к деду, долго ему объясняла, чья она жена, рассказала об Александре и что схоронила мужа. Напомнила деду, что они раньше с Сашкой жили у него в бане, скромно попросила пустить её в баню пожить за пять рублей в месяц.
Дед долго не думал, сразу сказал ей:
– Денег мне от тебя, Нина, никаких не надо. Каждую пятницу топи мне баню, снег убирай в ограде, да кое-когда мне ногти подстрижёшь на ногах и руках, а то я совсем не вижу… Ха, – сказал дед, прищурясь, – две бабы у меня теперячё стало – счастливый я че-ловек!
И Нина в этот же вечер с узлом перекочевала к дедушке Воронину.
И все-таки она решилась пойти к родственникам мужа: они же обещали за почку Александру хотя бы четвертушку или угол какой. Она шла по улице, кружились снежин-ки, пошёл первый снег. Нина так боялась зимы, этих сибирских холодов, а на Украине – тепло…. Она вспомнила свою Винницу, туда ей уже никогда больше не попасть… Что её пенсия в двадцать шесть рублей, сама часто бывает полуголодная. Она подошла к желез-ным воротам и позвонила.
И что? Как ни странно, ворота сразу открылись. Перед ней стояла жена директора Лидка, в девичестве Шраберман.
– А, это ты, голубушка! А мы-то думали, что ты уехала к себе на Украину. Теперь ты без сожителя, тебя ничто тут не держит, впереди – старость, а на Украине тепло…
– Здравствуй, Лида! Я пришла поговорить с Николаем Гордеевичем, ведь он обе-щал нам хоть какое-нибудь жильё?
– Кому обещал? Тебе? Почка не твоя, и ты не жена, а сожительница! Александру мы должны – не спорю, а тебе ничего не должны: ты почку не давала, а уж что он тебе наговорил, нам не известно. И не ходи сюда – не в суде, нигде ничего не докажешь. Вот ещё, какая баба придет, скажет, «Вы сто тысяч должны!» и что?
И она захлопнула железные массивные ворота.
Опять Нина шла по уже белой в снегу улице. Плакала, поправляла свой старенький выцветший платок, в туфли набился снег, примораживая ступни ног. Она мысленно молилась за дедушку Воронина: «подольше бы пожил добрый человек!». И вся, вся её жизнь без Александра стала не нужной ей. Причём тут официальное звание жены? Причём тут юридические выкладки: жена, сожительница, военная подруга, ППЖ? Она любила его, была им защищена, ей было хорошо с ним. Не для этого ли на земле живут люди вместе?
«Свобода взметнулась неистово» – как будто сорвался небосвод и упал на землю, помутив разум людей.
И уже славили перед Богом Америку, желая ей процветания на долгие лета: «Гос-поди, благослови Америку!» Местные мужики собирались возле винно-водочных магази-нов, рвали рубахи в нескончаемой очереди за водкой и вином, ругали всех и вся… Напи-вались и дома устраивали мордобои своим ближним.
Вот тогда и узнали мы по-настоящему нашего директора! Гениальные задатки ру-ководителя социалистического предприятия накрылись медным тазом, превратившись в гениальные задатки предпринимателя. А может он всегда был таков, коммунист-ленинец? Рыбозаводу была объявлено, что он преобразовывается в акционерное общество открытого типа. Всем выдали акции по стажу работы, но что с этими бумажками делать, никто толком не знал. Завод уже не давал и третью часть продукции: всё шло на зарплаты. Люди брали заработанное продуктами. Объявили о сокращении рабочих. Но директор придумал: если хочешь работать на рыбозаводе, подпиши бесплатно акции на него и отдай ваучер якобы для того, чтобы основной пакет «хозяина» был в одних руках Рабочие так и делали. Некоторые оголодавшие за мешок муки продавали директору акции и ваучеры, а приходя на работу, узнавали, их как-то нечаянно… сократили.
И ровно через год завод оказался банкротом. Когда появился управляющий, рабо-чие даже обрадовались, что завод начнёт нормально работать! И опять хвалили делового солидного директора Николая Гордеевича Васильева. А завод распродавался по частям. Станки и оборудование зачем-то купили китайские фирмы, корабли и невода – иркутские бизнесмены. Холодильно-морозильные цеха достались местным предпринимателям, вхо-дившим в окружение директора. Специальные бригады резчиков по металлу демонтиро-вали оставшиеся катера и корабли на металлолом. Всё переводилось в деньги, осталась одна бетонная тридцатиметровая водонапорная башня со звездой и с серпом и молотом на самой её вершине. Дом директора тоже был продан состоятельным людям под турбазу.
– А куда все деньги поступают от сдачи металла? – спросил как-то рабочий Коло-тухин Кеха, возмущаясь полученными копейками за резку металла.
– Как куда? Вашему Николаю Гордеевичу, ведь он – единоличный хозяин этого рыбозавода. В Израиле он теперь проживает, возле Христа! И фамилия у него – Шрабер-ман, носит шапочку на темени и ходит в синагогу….
Давно уже нет стройных белых цехов рыбозавода. Безработные люди мечутся по посёлку в поисках работы, – кто уехал, кто помер, а кто-то ещё ждёт, может, восстановят градообразующий завод… А то, напившись водки, кричат по улице: «Мы мзду не берём, за державу обидно!» Насмотрелись фильмов!
Нина всё-таки накопила денег на дорогу и через год летом, поплакав у мужа на могилке, уехала на свою тёплую Украину.
А наши местные парни во главе с Григорием Шаликовым собрали денег на памят-ник и оградку Александру – святому скомороху. Григорий не раз друзьям своим, прежде времени умершим, устанавливал памятники, объявляя общий сбор средств.
Могила Александра находится с краю кладбища, оградка у него кованная и по уг-лам – отлитые металлические кони. Кони несутся, развиваются гривы: кони чёрные, вороные; с утра их можно увидеть – мчатся они на восток, а вечером – мчатся они на запад. Дунет сильный ветер с Байкала, и кони несутся на юг или на север. Памятник из мраморной крошки.
И вот пошло у нас такое поверие, которое постоянно подтверждается: операция у вас или болеет кто чем, вообще любое человеческое горе – придите к Александру на мо-гилу, положите конфетку или пряник у памятника, потрите руками коня любого, что по углам оградки. Спины коней уже блестят холодным металлом от прикосновения челове-ческих рук, отражают спины коней днём солнце, а ночью луну.
Поверьте, у вас всё будет хорошо: операция пройдет удачно, болезнь отступит, всё будет отлично. «Святой тут лежит!» – говорят местные жители.
Лишь младший брат Колька, которого он любил, на могиле не был ни разу.
5. 01. 2023 г. Молотков А.[/justify]
