Пролог
В библиокафе пахло кофе и старыми книгами — двумя запахами, которые, соединяясь, давали третий, ни на что не похожий, немного горький, немного сладкий, немного пыльный, но пыльный не от грязи, а от времени, прошедшего сквозь страницы. Солнце входило в высокое окно, не спеша, как входят в собственный дом, и ложилось на стол широкими жёлтыми квадратами, пересечёнными теньями от оконных переплётов. Тени дрожали, когда за окном качалась ветка, и тогда казалось, что стол дышит.
Пять девушек сидели вокруг этого стола. Перед ними лежали раскрытые тетради, исписанные разными почерками — где-то ровным и мелким, где-то размашистым и торопливым, — и ручки, и карандаши, и одна раскрытая книга, потрёпанная по краям, с загнутыми уголками страниц. Книга лежала в центре, как предмет, вокруг которого всё собралось.
Дана говорила. Голос у неё был негромкий, но ясный, и слова она произносила не спеша, давая им время дойти. Она пересказывала главу — ту, где герой остаётся один в пустом доме и слышит шаги за стеной, хотя знает, что за стеной никого нет. Потом она остановилась, открыла книгу на другой странице, нашла нужный абзац и прочитала его вслух. Читая, она вела пальцем по строчкам, и ноготь её оставлял на бумаге едва заметный след, который исчезал, стоило отвести руку.
— Вот здесь, — сказала она, — смотрите: автор использует слово «скрипнуло». Не «скрипнула дверь», не «скрипнули половицы» — просто «скрипнуло». Он не говорит, что именно издало звук. Он оставляет это читателю. И от этого страшнее.
Блондинка с кудрями, закрученными в тугие спирали, которые она то и дело наматывала на палец, подняла голову от тетради.
— А я думала, это просто про любовь, — сказала она и засмеялась.
— Всё просто про любовь, — Дана улыбнулась краешком губ. — Просто не всегда сразу видно.
Она взяла чашку. Кофе был ещё горячий, и пар поднимался над ободком, дрожа и изгибаясь, как стекло над огнём. Она поднесла чашку к губам, но пить не стала — просто вдохнула запах и поставила обратно. Край блюдца звякнул о деревянную столешницу, и звук этот был тихим, но отчётливым, как точка в конце предложения.
За соседним столиком, у стены, сидели пятеро. Их столик был меньше, и тетради лежали нераскрытыми, а кофе давно остыл, и на поверхности его образовалась тонкая плёнка. Они смотрели на Дану. Все пятеро. Одна — та, что сидела ближе к окну, в серой кофте с высоким воротником, — подалась вперёд, и стул под ней скрипнул, и все за соседним столом на секунду замерли.
— Это она, — сказала она тихо, но тишина в кафе была такой, что тихие слова долетали дальше громких. — Дана Мун.
— Не может быть. Её же…
— Тише. Смотри.
Дана подняла голову. Взгляды их встретились — на мгновение, не дольше. Та, что говорила, быстро отвернулась к окну и сделала вид, что разглядывает что-то на улице, хотя за окном ничего не происходило: просто серое небо, просто ветка, просто прохожий с сумкой.
Дана опустила глаза к книге. Рука её лежала на странице, и пальцы не двигались.
Солнце на столе не сдвинулось ни на миллиметр.
Глава 1. Тени на дне
Больница. Наши дни.
Носилки поставили у стены в коридоре, и железные ножки их коснулись кафеля с тем глухим, неживым звуком, с каким металл встречается с камнем. Кафель был серый, с разводами, напоминавшими застывший дым, и в одном месте, у самого плинтуса, через него проходила чёрная трещина — тонкая, извилистая, как русло пересохшей реки на карте. Дана лежала на спине, и всё, что она видела, — это потолок: белый, но не тот белый, каким бывает свежая краска или чистый лист, а другой — выцветший, сероватый, как небо перед дождём, которое уже не голубое, но ещё не затянуто тучами.
Подушки не было. Кто-то — она не помнила кто — подложил ей под голову простыню, сложенную вдвое, но за то время, что она лежала, простыня сбилась, и шея теперь упиралась в жёсткую клеёнчатую поверхность носилок. В затылке нарастала тупая, ноющая боль — не острая, а глубокая, как будто внутри черепа что-то медленно сжималось и разжималось.
Она попробовала пошевелить ногами.
Мысль пошла в тело и пропала, как звук в пустой комнате. Ни отклика, ни движения. Ноги лежали под серым одеялом, вытянутые и прямые, и когда Дана опустила взгляд — ей пришлось приподнять голову, и шея отозвалась новой волной боли, — она увидела их, но не узнала. Это были чужие ноги. Чужие колени. Чужие ступни, укрытые грубой тканью.
Она пошевелила пальцами на левой руке. Пальцы слушались. На правой — тоже. Она сжала кулак, разжала. Руки были её.
Ноги — нет.
Мимо прошёл человек в белом халате. Халат был длинный, до щиколоток, и на спине, между лопатками, собрался складками — человек сутулился, как сутулятся те, кто много лет проводит на ногах в больничных коридорах. Он был не молод, с седыми волосами на затылке, подстриженными коротко и неровно. В руке он нёс папку — старую, картонную, с завязками, — и смотрел не вперёд и не по сторонам, а в пол, как будто на кафеле было что-то написано и он читал на ходу.
— Извините, — сказала Дана.
Голос вышел тихим и хриплым. Горло саднило, как после долгого крика, хотя она не помнила, чтобы кричала.
Человек не остановился. Он прошёл ещё несколько шагов, и спина его, обтянутая мятым халатом, становилась всё меньше, пока не исчезла за поворотом коридора, где горела тусклая лампа дневного света.
Где-то в глубине больницы кто-то кашлял — сухо, надрывно, с присвистом. Звук доносился издалека и казался частью самого здания, как гул труб или скрип половиц.
Потом подошла медсестра. Она возникла сбоку, бесшумно, как возникают те, кто привык ходить по палатам, не тревожа больных. Худая, с острыми скулами, обтянутыми бледной кожей, с глазами, которые смотрели на Дану, но не видели её — видели только тело, которое нужно обработать. В руке она держала капельницу — прозрачный пакет на металлической стойке, от которого тянулась трубка с иглой на конце.
— У тебя температура, — сказала она, и это был не вопрос и не сочувствие, а просто констатация. — Поставим капельницу.
Она взяла левую руку Даны — свою руку она не согрела, и пальцы у неё были холодные и сухие, — нашла вену на сгибе локтя, протёрла ваткой, пахнувшей спиртом, и ввела иглу. Движение было быстрым и точным. Дана почувствовала короткий укол, а потом холод, который медленно пополз вверх по предплечью, как вода по руслу. Медсестра закрепила иглу полоской лейкопластыря, поправила одеяло на ногах Даны — движение было механическим, как у человека, который делает это сотни раз за день, — и ушла, не спросив, болит ли что-то, не сказав, что с ней и зачем капельница.
Дана осталась одна. Она подняла глаза к потолку. Трещина шла от угла к центру — тонкая, как волос, тёмная на сером фоне. Она была похожа на молнию, застывшую в одном мгновении. Дана смотрела на неё и пробовала снова пошевелить ногой. Напрягла бедро — так, как напрягают мышцу, когда хотят согнуть колено. Представила, как пальцы на ноге сжимаются под одеялом.
Ничего.
Ноги были чужими. Чужими и мёртвыми.
Он появился через час. Или через два. Время в этом коридоре текло не минутами, а каплями из капельницы, и каждая капля падала с размеренностью маятника. Кап. Пауза. Кап. Пауза. Кап.
Это был тот же врач, что принимал её в приёмном покое, хотя самого приёмного покоя она не помнила — в памяти остались только обрывки: чьи-то руки, яркий свет, вопросы, на которые она не могла ответить. Он подошёл к носилкам и остановился, и халат его — мятый, с жёлтым пятном у нагрудного кармана, похожим на след от пролитого чая, — висел на нём свободно, как на вешалке. В руке он держал рентгеновский снимок. Поднял его к лампе, висевшей над носилками, и лампа эта гудела низко и монотонно, как далёкий трансформатор. Снимок просветился, и на нём проступили очертания позвоночника — белые на сером, как застывший дым.
— Компрессионный перелом позвонка, — сказал он, не глядя на Дану. — Поясничный отдел.
Он опустил снимок, и слова его повисли в воздухе, ничего не объясняя. Дана протянула руку — она хотела ухватиться за край его халата, чтобы задержать, чтобы спросить, чтобы он посмотрел на неё и сказал что-то ещё. Пальцы её, всё ещё в чёрной земле, потянулись вперёд.
Врач отдёрнул руки. Резко. Обе руки ушли за спину, и он отступил на шаг, и ноздри его сжались, а верхняя губа на секунду приподнялась, обнажив зубы. Это не было злостью — это было брезгливостью, той мгновенной, непроизвольной реакцией, которую не успевают скрыть.
— Только без рук, — сказал он. — Руки. Без рук.
Дана опустила взгляд на свою ладонь. Она лежала перед ней, раскрытая, и в складках кожи, и под ногтями, и в тонких линиях на подушечках пальцев была земля. Чёрная. Жирная. Чернозём, который въелся так глубоко, что, казалось, стал частью кожи. На костяшках земля смешалась с чем-то тёмно-бурым и запеклась твёрдой коркой. Дана смотрела на свою руку и не узнавала её.
— Ноги, — сказала она, и голос её теперь звучал иначе — не тихо и не хрипло, а как-то отдельно, словно принадлежал не ей. — Я не чувствую ног. Они не двигаются.
Врач пожал плечами. Плечи его поднялись и опустились, и халат на них сморщился и расправился.
— Нужно время, — сказал он. — Посмотрим.
Он повернулся и пошёл по коридору. Спина его, обтянутая мятой тканью, удалялась ровно и неспешно. У поворота он не обернулся. Жёлтое пятно на кармане качалось в такт шагам — влево, вправо, влево, вправо, — пока не исчезло вместе с ним.
В палату её перевезли только на третьи сутки.
До этого она лежала в коридоре. Сначала на носилках, потом, когда носилки понадобились кому-то другому, на койке, которую поставили у стены, рядом с дверью в процедурную. Койка была железная, с панцирной сеткой, которая прогибалась под ней, и матрас на ней был тонкий, продавленный в середине, так что тело само скатывалось к центру. Дана лежала и смотрела, как мимо идут люди: врачи в халатах, медсёстры с капельницами, санитарки с вёдрами, посетители с пакетами. Они проходили мимо, и некоторые бросали на неё короткий взгляд — не дольше секунды, — и отводили глаза. Никто не останавливался.
Однажды днём — или утром, она уже плохо различала, — к ней подошла уборщица. Она была пожилая, в синем халате, подпоясанном матерчатой лямкой, и в руках у неё была швабра. Она вытирала пол вдоль стены, двигаясь медленно и тяжело, и когда дошла до койки Даны, остановилась и оперлась на швабру обеими руками. Посмотрела на Дану. Глаза у неё были выцветшие, но ещё живые, и смотрели они не на тело, а в лицо.
— Деточка, — сказала она, и голос у неё был низкий и немного хриплый, как у человека, который редко говорит, — ты бы поспала.
Дана не ответила. Она не могла спать. Каждый раз, когда она закрывала глаза, перед ней вставало окно — распахнутое настежь, с тёмным проёмом, за которым не было ничего, кроме ночи. Она видела подоконник — узкий, крашеный белой краской, которая облупилась по краям. Она видела свои руки на этом подоконнике. А потом — падение. И земля, которая приближалась медленно, как во сне, но была при этом настоящей, твёрдой, чёрной.
Она вздрагивала
