маленькая, с обоями в блёклый цветочек — не то розовый, не то бежевый, не то никакой. Цветочки повторялись через каждые десять сантиметров, и в одном месте, над плитой, они были темнее — там осела копоть. Стол был накрыт клеёнкой в красную и белую клетку, и клеёнка эта протёрлась на углах до тканевой основы.
Дане семь лет. Она сидит на высоком табурете, ноги не достают до пола, болтаются в воздухе. Перед ней — прописи. Ручка в пальцах скользит, буквы расползаются, как раздавленные жуки. Она выводит «а» — хвостик не туда. «Б» — брюшко кривое. «В» — верхняя петля меньше нижней.
Мать стоит за спиной. Дана не видит её, но чувствует — по тому, как становится темнее, как тень падает на стол, на прописи, на её руки.
— Пиши. Ещё раз.
Дана выводит букву. Старается. Ручка скрипит.
Мать бьёт по затылку — коротко, сухо, ладонью, сложенной лодочкой. Голова дёргается вперёд. Чернила расплёскиваются на клеёнку — синяя капля на красной клетке.
— Заново. Ровно.
Дана вытирает нос рукавом. Берёт ручку. Рука дрожит. Буква получается ещё хуже — дрожащая, кривая, с переломанным хвостиком.
— Ты что, совсем? — мать бьёт снова. — Не позорь меня. Люди скажут — дура. А ты не дура. Ты просто ленивая. Пиши.
Дана молчит. Пишет. Буква за буквой. Строчка за строчкой. Чернила кончаются, она макает перо в непроливайку. Чернила снова кончаются. Она пишет.
Через три дня она пишет лучше всех в классе. Учительница ставит её тетрадь на доску — показывать другим. Дана смотрит на свою тетрадь и не чувствует ничего.
Мать больше не била по голове. Она била за другое.
Дане четырнадцать. Она лежит на кровати, поджав ноги, с книгой в руках. За окном кричат мальчишки, стучат мячом об асфальт. Дана читает. Глаза бегут по строчкам. Она не слышит ни мяча, ни криков, ни воробьёв на карнизе.
Дверь распахивается. Дана вздрагивает и инстинктивно вскидывает руку — старый жест, который никуда не делся, — но мать не подходит близко. Стоит в дверях, уперев руки в бока.
— Опять читаешь? А посуда? А пол? Я целый день на работе, а ты лежишь?
Дана откладывает книгу. Встаёт. Идёт на кухню. Мать идёт за ней — шаги тяжёлые, половицы скрипят.
— Ты мне эти книжки брось. От них одни фантазии. Думаешь, будешь писательницей? Денег не заработаешь. Ты будешь экономистом, как я. Поняла?
Дана открывает кран. Вода льётся в раковину, разбивается о тарелки.
— Поняла?
— Да.
— Не слышу.
— Да.
Мать выходит. Дверь хлопает — не сильно, но с той особенной интонацией, которая говорит: разговор окончен. Дана моет посуду. Тарелка, ложка, вилка, стакан. Вытирает каждую отдельно, ставит в шкаф. Идёт в комнату. Берёт книгу — ту самую, которую не дочитала. Прячет под матрас. Ложится на кровать. Смотрит в потолок. На потолке трещина — старая, ещё с прошлого года. Она не шевелится.
К выпускному классу Дана перестала прятать книги под матрас — она просто не открывала их при матери. Аттестат она получила без троек, и мать сама отнесла его в приёмную комиссию. Дана стояла рядом и кивала, когда нужно было кивать.
Списки вывесили в начале августа, в самую жару, и они с матерью стояли у доски объявлений экономического факультета. Мать нашла её фамилию первой — ткнула пальцем в строку. Дана посмотрела на своё имя, на слово «зачислена» напротив, и ничего не сказала.
Дана встала из-за стола. Проход между рядами был узкий, и рюкзак, висевший у неё на одном плече, задел чей-то стул — стул качнулся, скрипнул. Кто-то обернулся. Кто-то прошептал что-то вслед, но она не услышала.
Она вышла в коридор и закрыла за собой дверь. Стало тихо.
Коридор был пустой. Белые стены, лампы дневного света, которые гудели низко и монотонно, линолеум в серую крапинку — бесконечный, уходящий к повороту, за которым, наверное, был ещё такой же коридор. Она шла медленно, разглядывая двери. Таблички с названиями кафедр. «Бухгалтерия». «Отдел кадров». Ещё одна дверь — выкрашенная в тот же серый цвет, что и стены, без ручки, с маленькой табличкой под самым потолком, так что прочитать можно было, только задрав голову: «Психолог». Буквы мелкие, выцветшие, серая краска на серой жестяной пластинке.
Она почти прошла мимо. Остановилась. Постояла. Подняла руку. Постучала.
Тишина.
Постучала громче — костяшками, три раза.
За дверью зашуршало, задвигалось. Шаги — торопливые, лёгкие, как будто человек не шёл, а бежал на цыпочках. Щелчок замка.
На пороге стояла молодая женщина. Светлые волосы были собраны в пучок на затылке, но пряди выбились и висели вдоль лица — с одной стороны больше, с другой меньше. Очки в тонкой металлической оправе съехали на кончик носа и держались там каким-то чудом. Она смотрела на Дану широко раскрытыми глазами, чуть приоткрыв рот, и вид у неё был такой, будто она только что проснулась или, наоборот, не спала всю ночь.
— Вы… ко мне? — спросила она, и в голосе её было больше удивления, чем вопроса.
— Да. К психологу.
Женщина моргнула. Поправила очки — резко, одним пальцем, ткнув в переносицу. Отступила вглубь кабинета.
— Заходите.
Кабинет был среднего размера — не большой, но и не тесный. Стол у стены, чистый, без единого лишнего предмета: стопка бумаг, выровненная так, что края совпадали идеально, одна ручка, календарь за прошлый год. Два стула — один у стола, другой напротив. На стене часы — круглые, белые, с чёрными стрелками, которые не двигались: батарейка села, и никто не заменил. Больше ничего. Ни цветка на подоконнике, ни картины на стене, ни книжного шкафа. Чисто, аккуратно и скучно — так скучно, что у Даны заныло под ложечкой.
— Садитесь.
Дана села. Психолог села напротив. Сложила руки перед собой — ладонь на ладонь. Поправила стопку бумаг — подвинула на сантиметр влево, потом на полсантиметра вправо.
— Что случилось?
— Я с лекции ушла.
— Почему?
— Не могу там находиться. Мне не нравится учёба и однокурсники.
Психолог кивнула. Медленно. Слишком медленно. Она смотрела не на Дану, а куда-то в пространство между ними — в точку на пустой стене.
— Учиться надо. Это важно. Не бросай. Ни в коем случае не бросай.
Слова вылетели быстро, заученно, без интонации — как автоответчик. Дана ждала. Ждала вопроса — что ей нравится? чего она хочет? почему ей плохо? Но вопроса не было. Психолог уже сказала всё, что собиралась сказать.
— Ладно, — сказала Дана.
— Вот и хорошо. Возвращайся на лекцию. Учёба — это твоя работа сейчас.
Психолог встала — легко, быстро, как будто ждала этой минуты. Подошла к двери, открыла её, встала у косяка, держась за ручку. Дана вышла в коридор. Дверь закрылась за ней сразу, без паузы, с сухим металлическим щелчком.
В коридоре было тихо. Только лампы гудели. Дана постояла минуту, прислонившись спиной к стене. На лекцию не вернулась.
Общежитие. Вечер
Девушки сидели вокруг стола. Чайник дымил. На тарелке лежал хлеб с маргарином — белый, нарезанный толстыми ломтями. На одной большой сковороде, прямо на газетке, стояли макароны — горячие, слипшиеся, но голодному студенту это было роскошью.
Черноволосая — та, что жила здесь дольше всех и считалась главной, — рассказывала про практику по биологии: про лягушек, которых надо было препарировать, и про парня, который упал в обморок, когда взял в руки скальпель. Она показывала, как он падал, — закатывала глаза, хваталась за грудь, и все смеялись. Рыжая смеялась громче всех, запрокидывая голову так, что кудри тряслись. Тихая — та, что спала у окна, — улыбалась, не поднимая глаз от телефона, и большой палец её скользил по кнопкам, набирая сообщение.
Дана отпивала чай маленькими глотками. Чай был горячий и сладкий — сахара она положила две ложки, — и кружка грела ладони.
Дверь открылась.
На пороге стоял парень. Волосы падали на лоб — тёмные, густые, чуть вьющиеся у висков. Брови — ровные, чёткие, как будто их провели одним движением карандаша. Глаза тёмные, и в них, когда он повернул голову к свету, блеснул жёлтый отблеск от лампы. Скулы выступали, подбородок был очерчен резко, но не грубо. Футболка чистая, белая, с коротким рукавом, открывавшим руки — не перекачанные, а рельефные, с проступающими жилами на предплечьях. Джинсы тёмно-синие, без единой складки, как будто он не сидел в них весь день. Кроссовки чистые.
Дана замерла. Кружка остановилась на полпути к губам. Она смотрела на него — на дверной проём, в котором он стоял, заполняя его целиком, — и не могла отвести взгляд. Он смотрел на неё — прямо, не мигая, и взгляд этот задержался на секунду дольше, чем это бывает, когда смотрят на незнакомого человека.
— Девчонки, приветствую, — сказал он, и голос у него был низкий, но мягкий. — От живота есть таблетки?
— Ой, Игорь, привет! — черноволосая полезла в тумбочку, загремела пузырьками. — Сейчас, где-то были. Вот, держи.
Он шагнул в комнату. Взял таблетку, запил водой из чьей-то кружки — той, что стояла ближе всех к краю. Поставил кружку на место.
— Спасибо.
Снова посмотрел на Дану. Она всё ещё держала кружку в воздухе.
— Новенькая?
— Да, — ответила за неё черноволосая. — С экономического. Дана.
Он кивнул — коротко, одними глазами.
— Игорь.
И вышел. Дверь закрылась. Ручка ещё покачивалась — туда-сюда, туда-сюда.
Дана выдохнула. Она не заметила, что задерживала дыхание. Поставила кружку на стол — осторожно, чтобы не расплескать.
— Кто это? — спросила она, и голос у неё был чуть тише обычного.
— Игорь Морозов, — сказала черноволосая, расставляя пузырьки обратно в тумбочку. — Четвёртый курс. Отличник, спортсмен, староста. Поёт, играет на гитаре.
— А ещё он ни на кого не смотрит, — добавила рыжая, пододвигая к себе сковороду с макаронами. — Девчонки за ним толпами ходят, а он ноль внимания.
— Если здесь такие красавчики учатся, — сказала Дана, всё ещё глядя на дверь, — то можно и задержаться.
Рыжая хмыкнула. Тихая подняла голову от телефона, посмотрела на Дану и снова уткнулась в экран.
Дана доела бутерброд. Медленно, маленькими кусочками, отщипывая хлеб пальцами. Она смотрела на дверь. На пустой дверной проём. На ручку, которая перестала качаться.
На следующий день, после лекции, Дана стояла у подоконника в коридоре и застёгивала рюкзак. Молния заедала — бегунок застревал на середине, и она дёргала его, наклоняя голову и хмурясь.
Оксана появилась из-за угла. Сначала послышались шаги — цок-цок-цок, каблуки по линолеуму, — а потом и она сама. Светлые волосы до плеч, длинная чёлка, уложенная набок и закреплённая невидимкой. Губы накрашены розовым блеском, и блеск этот переливался под лампами. Туфли на невысоком каблуке — лакированные, с острым носом. Она остановилась напротив Даны, уперев руку в бок.
— Ты его видела? Игоря?
— Видела, — Дана дёрнула молнию, и та наконец поддалась.
— Ну и как?
— Красивый.
— Красивый? — Оксана рассмеялась, и смех у неё был звонкий, как будто кто-то тряс колокольчик. — Да он самый красивый парень во всём институте. Я решила — он будет мой.
— С чего ты взяла?
— А что? — Оксана поправила чёлку. — Я симпатичная. У
