и открывала глаза. Потолок. Трещина. Тишина.
В палате стояли четыре койки.
У окна — старуха с иссохшим лицом, которая лежала целыми днями не двигаясь и смотрела в одну точку. Она не говорила и не отвечала на вопросы. У двери — женщина лет сорока, с головой, перевязанной бинтами, которая всё время плакала без звука: слёзы текли у неё по щекам, она их не вытирала. Третья койка была пуста.
Медсестра — на этот раз другая, полная, с руками, которые были тёплыми и мягкими, — переложила Дану на чистую простыню. Двигала она её осторожно, придерживая за плечи и под коленями, и от неё пахло чем-то домашним — может быть, мылом, может быть, хлебом.
— Будешь лежать здесь, — сказала она. — Если что — звони. Вон кнопка.
Она показала на чёрную кнопку, вделанную в стену у изголовья. Кнопка была старая, с трещиной на пластмассовом корпусе.
— Ноги не чувствуешь?
— Нет. Совсем.
Медсестра ничего не сказала. Она поправила одеяло, подоткнула его с боков, как подтыкают одеяло ребёнку, и вышла. Дверь за ней закрылась мягко, без стука.
Дана лежала и смотрела в потолок. Здесь, в палате, трещины не было. Только серое пятно в углу, расползшееся по штукатурке, — след от воды, которая когда-то просочилась сквозь перекрытия.
На следующий день пришёл полицейский.
Он вошёл в палату не сразу — сначала постучал костяшками пальцев по дверному косяку и, не дожидаясь ответа, приоткрыл дверь. Был он немолод, с усталым лицом, на котором всё — и складки у рта, и мешки под глазами, и морщины на лбу — говорило о том, что человек этот давно не удивляется. В руке он держал папку, а из кармана его куртки торчала ручка.
Он сел на табурет у койки, поставил папку на колени, раскрыл. Достал блокнот.
— Дана Мун?
— Да.
— Расскажите, что произошло.
Дана смотрела на его ручку. Синяя. Пластмассовая. На колпачке — глубокие следы зубов, как будто её долго грызли. Она перевела взгляд на блокнот, потом на лицо полицейского.
— Я упала.
— Сами? — спросил он, и ручка замерла над бумагой. — Или кто-то помог?
В палате стало тихо. Женщина с перевязанной головой перестала всхлипывать.
Перед ней на миг возникло лицо Ника — перекошенное, мокрое от пива, с криком: «Ты шлюха!» Она могла назвать его имя. Могла рассказать про вино, про пощёчину, про нож. Но говорить о нём — значило признать, что он вообще существует. Что он способен её задеть. А он не стоил даже этого. Она не хотела больше никогда его видеть. Не хотела слушать, что с ним сделают, не хотела участвовать в его наказании. Он был просто грязью, которую смывают с ботинок, не оглядываясь.
— Сама, — сказала Дана.
Полицейский постучал ручкой по блокноту — три раза, коротко и сухо. Посмотрел на её ноги, прикрытые одеялом. Потом в лицо.
— Будете писать заявление?
— Нет.
— Точно?
— Да.
Он закрыл блокнот. Закрыл папку. Встал, и табурет под ним скрипнул. Потом сунул руку в карман и достал паспорт — потёртый, с загнутыми уголками, в синей обложке, на которой буквы почти стёрлись.
— Ваш. В общежитии у дежурного лежал. Как залог.
Дана взяла паспорт. Рука у неё была слабая, и паспорт показался ей тяжёлым. Она положила его на тумбочку, и он лёг на деревянную поверхность с глухим стуком.
Полицейский пошёл к двери. У порога обернулся.
— Третий этаж, — сказал он. — Могло быть хуже.
Дверь закрылась.
Ночью она не спала.
Спина болела — тупая, глубинная боль, которая не прекращалась ни на минуту, а только меняла оттенки: то ноющая, то тянущая, то вдруг острая, как укол, от которого перехватывало дыхание. Старуха у окна перестала храпеть. Женщину с перевязанной головой выписали ещё днём, и её койка стояла пустая и ровная, с туго натянутой простынёй. Третья койка тоже пустовала. Дана была одна в палате.
Она лежала с открытыми глазами и смотрела в темноту. За окном не было ни луны, ни звёзд — только густая, плотная чернота, в которой тонули очертания предметов. Где-то за стеной шаркали тапки: шарк — пауза — шарк — пауза.
Она закрыла глаза.
Комната Игоря
— Спорим, я влюблю в себя твою подругу?
Игорь лежал на кровати, закинув руки за голову. Он смотрел на Дану с усмешкой — той самой, от которой у многих девушек на факультете перехватывало дыхание.
Дана сидела на стуле у окна, листала конспект и не поднимала головы.
— Ты смешной.
— Захочу — и будет моей.
Она захлопнула тетрадь.
— Только не она.
Дана открыла глаза. Сердце колотилось. Она прижала ладонь к груди, и рука её дрожала. В палате ничего не изменилось. Та же темнота. Тот же потолок. То же серое пятно в углу.
Она закрыла глаза.
Она шла к комнате Тамары. В общежитии было тихо — время после пар, все разбрелись кто куда. Из-за поворота вышли Игорь и двое его друзей. Они шли ей навстречу, и когда заметили её, Игорь улыбнулся.
— Мы от Тамары, — сказал он. — Андрей к ней клеится. Представляешь?
Она кивнула и пошла дальше. Дверь в комнату Тамары была приоткрыта. Тамара лежала на кровати с журналом. Увидела Дану — улыбнулась, отложила журнал.
— Привет. Садись.
Дана села на край кровати. Она говорила долго — про Игоря, про лекции, про то, как устала от ссор с ним и неопределённости, то сходимся, то расходимся. Тамара слушала. Кивала.
А потом сказала: «Я тебя очень хорошо понимаю».
Дана сглотнула. В горле было сухо. Язык прилипал к нёбу. Она попыталась сглотнуть снова — не получилось.
Она открыла глаза. Палата. Темнота. Пустые койки.
Закрыла.
Она увидела Тамару в коридоре. Тамара стояла с какой-то девушкой, и они о чём-то говорили. Дана подошла, улыбнулась.
— Привет!
Тамара повернула голову. Кивнула — коротко, едва заметно. И тут же отвернулась обратно. Продолжила разговор.
Дана стояла рядом. Минута. Другая. Третья.
Тамара не оборачивалась.
Дана ушла.
Дана открыла глаза. Она приподнялась на локтях, и спину пронзила такая боль, что перед глазами поплыли белые круги. Она рухнула обратно на подушку и закусила губу. Во рту появился вкус крови — солёный, тёплый.
Ресницы стали мокрыми. Она вытерла глаза тыльной стороной ладони. Рукав больничной рубашки промок насквозь.
Она зажмурилась.
Она сидела в читальном зале. За спиной, через два стола, шептались.
— Ты видела, как она с Игорем? Она его на крючок поймала, а теперь хвостом крутит.
— Да она вообще обычная. Чего он в ней нашёл?
Смех. Короткий, придушенный.
Дана сжимала книгу. Пальцы побелели. Корешок хрустнул.
Она сжала простыню. Пальцы дрожали. Лоб стал мокрым от пота. Она открыла глаза и уставилась в потолок вспоминая.
Соседки перешёптывались у окна. Она лежала и делала вид, что спит.
— Твоя подруга не такая, какой кажется.
— Она может встречаться…
Дана села.
— Хватит.
Грудная клетка замерла. Воздуха не было — ни вдоха, ни выдоха. Она заставила себя вдохнуть — резко, с хрипом. Мотнула головой. Голова раскалывалась. Тошнота подступила к горлу.
Ник стоит в дверях с бутылкой. Улыбается. Протягивает ей бокал.
— Это только для тебя.
Вино пахнет сладко. Слишком сладко. Она пьёт глоток — на языке остаётся странный привкус. Металлический.
Пощёчина. Вспышка перед глазами. Крики. Нож в её руке. Драка.
Коридор. Она идёт, ведя рукой по стене. Пальцы чувствуют холодную штукатурку. Она смотрит — стены плывут, переливаются, как под толстым мутным стеклом. Идёт вперёд, ищет дверь. Ни одной. Разворачивается, идёт обратно. Дверей нет. Совсем. Стена везде одинаковая — серая, холодная, гладкая. Она идёт быстрее. Быстрее. Коридор не кончается.
Дана застонала.
Девочка на соседней койке села. У неё была рука в гипсе, и гипс этот белел в темноте.
— Вам плохо? Позвать медсестру?
Дана не ответила. Она смотрела в потолок, но видела только окно. Распахнутое. Темноту. Землю.
Пришла полная медсестра. Та самая, с тёплыми руками. Померила давление, покачала головой, поправила одеяло.
Дана смотрела сквозь неё.
Медсестра ушла. Девочка легла, отвернулась к стене.
Дана лежала с открытыми глазами. За окном начало сереть. Потом темнеть. Потом снова сереть. Утро пришло незаметно, как будто его и не было.
Она поднесла руку к лицу. На запястье, там, где стояла капельница, расползалось жёлто-зелёное пятно — след от иглы. Она нажала на него пальцем. Больно.
Опустила руку на одеяло. Пальцы легли на серую ткань и замерли. Они слегка подрагивали — мелкой, едва заметной дрожью.
За окном светало.
Глава 2. Скука – плохой советчик
На лекции
Аудитория была длинная, с окнами под самым потолком — узкими, вытянутыми, как бойницы. Солнце входило в них косыми полосами и ложилось на ряды, на склонённые головы, на раскрытые тетради, и в этих полосах, дрожа и кружась, висела пыль — тысячи мелких частиц, которые сталкивались, поднимались и снова падали, и снова поднимались, и не было этому никакого конца.
Лектор стоял у доски. Мел крошился у него в пальцах, и белая пыль сыпалась на пол, на ботинки, на край пиджака, а он не замечал. Формулы ползли вниз — одна, другая, третья, — заполняя доску неровными рядами. Голос у него был ровный, без подъёмов и спадов, без единой запятой, и звучал он не как речь, а как шум — монотонный, непрерывный, какой издаёт вентиляция за стеной, когда забываешь, что она вообще есть.
— Коэффициент эластичности спроса показывает, на сколько процентов изменится объём спроса при изменении цены на один процент. Запишите формулу.
Студенты зашевелились. Ручки заскрипели. Сосед справа — парень в клетчатой рубашке с закатанными рукавами — выводил буквы старательно, с нажимом, и кончик языка у него торчал из уголка рта. Соседка слева переписывала формулу, поджав губу, и тетрадь у неё была исписана ровным, убористым почерком, без единой помарки.
Дана сидела в пятом ряду. Тетрадь лежала перед ней — раскрытая, чистая, только дата в углу, выведенная шариковой ручкой: «15 сентября». Ручку она не доставала. Она положила ладони на край стола и смотрела на доску — на цифры, буквы, скобки, значки, которых не понимала и не хотела понимать. Они сливались в одно серое пятно, как газетный текст, если смотреть на него издалека.
Она перевела взгляд на окно. За стеклом, высоко, на уровне этих узких бойниц, ветка березы двигалась вверх-вниз, вверх-вниз, и в этом движении было больше смысла, чем во всех формулах на доске.
Лектор продолжал говорить. Слова сливались в один гул. Дана оглянулась. Студенты писали. Все. Кто-то кивал в такт словам, кто-то хмурился, кто-то шептал соседу: «Что он сказал?», но при этом всё равно писал. Никто не смотрел в окно. Никто не смотрел на неё.
Она повернулась обратно. Открыла тетрадь на второй странице. Там кто-то — может, прежний владелец, может, сосед по парте на первой лекции — нарисовал карандашом человечка с большими ушами и подписал печатными буквами: «Вася». Она закрыла тетрадь.
Лектор постучал мелом по доске. Мел треснул и разломился пополам. Одна половинка упала на пол, и никто не поднял. Он взял вторую и продолжил писать, не оборачиваясь.
Кухня была
