обещаю.
Он приходил ещё три раза. Садился рядом на лекциях, напоминал, заглядывал в глаза. На четвёртый раз она выдохнула:
— Ладно. Во сколько?
— В семь. Я скажу комнату.
В субботу вечером — это было уже начало июня, воздух пах тополиным пухом и нагретой листвой — она надела лёгкое платье, светлое, в мелкий цветочек. Купила в киоске мужской парфюм в маленькой коробке, перевязанной резинкой. Пошла по коридору.
Постучала в дверь.
Глава 5. Второй день рождения
Она постучала. Дверь открылась сразу, словно он ждал за ней. Ник стоял на пороге — сияющий, с влажными после умывания волосами, зачёсанными набок, и от него пахло дешёвым одеколоном, тем самым, что продают в ларьках в стеклянных флаконах без коробки, и ещё — пивом, уже выветренным, но ещё различимым.
— Пришла! Заходи!
Дана шагнула через порог и остановилась. Комната была полна парней. Они сидели на кроватях, на табуретах, на полу, привалившись спинами к стене, вытянув ноги в пыльных кроссовках. Крепкие, широкоплечие, с натруженными руками, на которых под загаром проступали белые полосы старых шрамов и свежих ссадин. Студенческий строительный отряд — те, кто всё лето работал на местной стройке, таскал цемент, клал кирпич, и теперь отдыхал. Загорелые до черноты, в мятых футболках с логотипом отряда — красная буква «С» на жёлтом фоне. На столе, застеленном газетой в несколько слоёв, лежали два полосатых арбуза, горка персиков с бархатистой кожицей, нарезанный толстыми ломтями хлеб, открытая банка солёных огурцов — рассол поблёскивал в ямке крышки. В ряд, как солдаты, стояли бутылки пива — тёмные, запотевшие, с влажными кольцами на донцах.
Дана пересчитала взглядом. Семь человек. Восемь вместе с Ником. И она одна.
— О, — сказал один из парней, самый высокий, с выгоревшими на солнце волосами, торчавшими в разные стороны, как солома. — А это кто?
— Это Дана, — Ник взял её за локоть и потянул в комнату. Пальцы у него были цепкие, горячие. — Моя бывшая одноклассница. Проходи. Садись.
Она села на краешек табурета у стены — жёсткого, с облупившейся краской на ножках. Парни разглядывали её. Не так, как разглядывают человека, — а как разглядывают вещь, которую видят впервые. Без стеснения. С пьяным, тяжёлым любопытством. Кто-то присвистнул, вытянув губы трубочкой. Кто-то толкнул соседа локтем, и тот хмыкнул.
— А девчонки? — спросила Дана, глядя на Ника. — Ты говорил, Настя и её подруги придут.
— Не смогли, — Ник махнул рукой — слишком широко, слишком беззаботно. — Но ты же пришла. Это главное.
Он поставил перед ней пластиковый стаканчик, плеснул лимонада из мутной бутылки. Лимонад был тёплый, без пузырьков. Парни загомонили снова — о работе, о прорабе, о том, сколько им заплатят в конце месяца, и хватит ли на мотоцикл. Ник суетился, смеялся громче всех, открывал пиво — крышки срывались с шипением и летели на пол. Один из парней резал арбуз. Нож входил в полосатую корку с хрустом, и сок тёк на газету, пропитывая её тёмными, расползавшимися пятнами.
— А это, — Ник нагнулся, пошарил под столом и извлёк оттуда бутылку розового вина, — для особого гостя.
Бутылка была уже открыта. Пробка лежала рядом — смятая, с тёмным пятном, в которое въелась винная пыль.
— Я не пью, — сказала Дана.
— Ну, один глоточек. За именинника. — Он уже наливал. Вино текло медленно, густое, тёмно-розовое, и запах у него был сладкий, приторный, как сироп от кашля. — Это только тебе. Парни пьют пиво. А это — специально для тебя.
Один из парней — светловолосый, с облупленным носом, на котором кожа сходила тонкими лепестками, — потянулся к бутылке.
— Дай попробовать.
— Нет. — Ник отдёрнул руку, почти грубо. Движение было резким, локоть его ударился о край стола. — Это не для тебя.
Он пододвинул стакан Дане. Она взяла его. Стекло было холодное, скользкое. Поднесла к лицу. Пахло вином — сладким, но под этой сладостью проступал другой запах, едва уловимый, резкий, похожий на запах мокрой бумаги или аспирина, растворённого в воде. Она повела носом, нахмурилась.
— Пей, — сказал Ник. — Оно хорошее.
Она сделала глоток. Вкус был странный. Слишком сладкий, с металлическим привкусом — как будто она лизнула монету, зажатую в чужой ладони. Вино обожгло горло не спиртом, а чем-то другим — химическим, неестественным.
— Что-то не так? — Ник наклонился к ней. Лицо его оказалось слишком близко. Глаза блестели.
— Вкус странный.
— Тебе кажется. Это розовое, оно всегда такое.
Он налил себе пива — кружка наполнилась пеной, которая поползла через край. Поднял её:
— Ну, за меня.
Все выпили. Дана поставила стакан на стол. Пить больше не хотелось. Но Ник снова и снова двигал стакан к ней — незаметно, настойчиво, подталкивая его пальцем, как шахматную фигуру.
— Ты чего не пьёшь? Обидеть хочешь?
Она сделала ещё глоток. Потом ещё. Голова начала кружиться — слишком быстро, неожиданно, как будто пол качнулся под табуретом. Свет от лампы стал ярче. Звуки — то ближе, то дальше, как в испорченном радиоприёмнике.
Вечеринка продолжалась. Парни пили пиво, смеялись, резали второй арбуз. Нож ходил вверх-вниз, оставляя на корке влажный след. Дана сидела, привалившись к стене. Голова кружилась всё сильнее. Стены плыли — медленно, как вода в аквариуме. Она закрывала глаза — и перед ними вспыхивали цветные круги, красные, жёлтые, синие, и они вращались, сталкивались, гасли.
В какой-то момент она поднялась. Нужно было уходить. Она чувствовала это где-то глубоко, под слоем ваты, в которую превратились мысли. Нужно было уходить прямо сейчас. Но Ник уже стоял перед ней.
— Ты куда?
— Я домой. Поздно.
— Нет. — Он взял её за руку. Пальцы у него были горячими и липкими от пива. — Ещё рано. Посиди. Я тебя так ждал.
— Я правда устала. Завтра увидимся.
— Нет. — Он не отпускал. Пальцы сжались крепче. — Давай ещё по одной. И я тебя провожу. Обещаю.
Она села обратно. Табурет качнулся, и она схватилась за край стола, чтобы не упасть. К ней подсел парень с облупленным носом. Спросил что-то — она не расслышала слов, только движение губ. Она смотрела на Ника. Ник смотрел на неё и на парня — быстро, ревниво, переводя взгляд туда-сюда, как человек, который следит за игрой в пинг-понг.
Дана встала, пересела на кровать — поближе к светловолосому. Не потому, что он ей нравился. Просто там было место. Просто он не хватал её за руки. Она села рядом с ним, и он повернулся, начал что-то рассказывать — про стройку, про цемент, про то, как они работают по двенадцать часов и спят прямо в вагончиках. Она кивала, не слушая. Главное было — переждать.
Ник стоял у стола. Смотрел на них. Лицо его менялось. Улыбка, которая держалась весь вечер, исчезла. Глаза стали узкими — как будто кто-то провёл по ним невидимой линией и сжал.
— Дан, — сказал он громко, перебивая всех. Голос его перекрыл гул. — Пойдём выйдем.
Она не ответила. Тогда он подошёл сам. Встал прямо перед ней, загородив свет. От него пахло пивом — резко, кисло, и этот запах ударил ей в лицо.
— Я сказал, пойдём выйдем.
— Отстань, — сказала она.
Он замахнулся и ударил её по лицу. Ладонь хлестнула по щеке — звук вышел сухой, как треск ломающейся ветки. Голова мотнулась в сторону и ударилась о стену. В ушах зазвенело — тонко, протяжно. Она схватилась за лицо. Пальцы стали мокрыми. Из носа шла кровь — тёплая, густая, она текла по верхней губе, по подбородку, капала на чёрную водолазку, и там, куда падали капли, ткань становилась тёмной и влажной.
— Ты шлюха! — заорал Ник. Голос его сорвался на визг. — Ты думаешь, я не вижу? Ты с ним тут сидишь, а я для тебя всё устроил! Я тебя неделю звал! Я вино купил! Ты думаешь, ты особенная?!
Светловолосый встал с кровати. Ростом он был выше Ника на голову.
— Эй, ты чего? Совсем сдурел?
— Не лезь! — Ник толкнул его в грудь обеими руками. Светловолосый отшатнулся, но устоял. — Она моя! Она всегда была моя!
— Ник, успокойся, — поднялся ещё один, с соседней кровати. — Ты перепил.
— А ты знаешь, что твой Игорь спит с Тамарой? — Ник повернулся к Дане. — Давно! Все знают, одна ты, дура, не видишь! А он над тобой смеётся! Он с ней с самого начала!
Дана сидела на кровати, прижимая ладонь к щеке. Кровь текла между пальцев. Она смотрела на Ника и молчала. Глаза наполнились слезами — одна капля сорвалась и потекла по щеке, смешиваясь с кровью, и на подбородке повисла красная, разбавленная капля.
Светловолосый схватил Ника за плечо. Ник вырвался — резко, всем телом, как вырывается рыба из рук. Кто-то ещё встал. Кто-то попытался удержать его за локоть. Началась возня — пьяная, неуклюжая, с глухими ударами тел о стены. Кто-то упал на стол — бутылки покатились, одна разбилась об пол, и по линолеуму растеклось пиво, пенясь и шипя. Арбузная корка полетела в угол. Кто-то закричал — не слова, просто крик. Ника держали двое, он рвался обратно, выкрикивая что-то неразборчивое, и лицо у него было красное, мокрое, искажённое.
Дана встала. Её шатало. На столе лежал нож — тот самый, которым резали арбуз. Лезвие было мокрым от сока, и к нему прилипло арбузное семечко. Она взяла его. Рукоятка была липкой — от сока, от пива, от чьих-то пальцев. Она сжала её крепче.
— Убери нож, — сказал кто-то.
Она не ответила. Она пошла к двери. Ей нужно было уйти. Просто уйти.
Коридор был длинным. Очень длинным. Лампы дневного света горели через одну, и там, где они не горели, лежали густые тени. Она шла, держа нож в опущенной руке, и лезвие слегка покачивалось в такт шагам. За спиной продолжали кричать. Драка выплеснулась в коридор. Кто-то бежал — топот, тяжёлое дыхание. Хлопали двери.
Она шла.
Коридор не кончался. Двери — те самые, что были справа и слева, — исчезли. Их не было. Просто стены. Гладкие, серые, уходившие в бесконечность. Лампы горели слишком ярко, резали глаза, и свет от них дрожал, пульсировал. Пол качался под ногами — не как твёрдая поверхность, а как палуба корабля. Она вытянула руку, чтобы коснуться стены, но стена отодвинулась. Она пошла быстрее. Стены сжимались. Коридор превращался в туннель — узкий, душный, с яркими вспышками света в конце. Вспышки пульсировали: красный, синий, зелёный. Как на дискотеке. Как тогда.
Она зажмурилась, открыла глаза. Коридор всё ещё был. Дверей не было. Она повернулась — позади было то же самое: серые стены, лампы, бесконечность. Она не помнила, откуда пришла. Не помнила, куда идти.
За спиной послышались шаги. Голоса. Крики — ближе, громче. Кто-то выкрикнул её имя. Она бросилась вперёд, наткнулась плечом на стену, снова побежала. Ноги не слушались. Пол уходил из-под ног.
Какая-то дверь. Единственная. Она возникла из ниоткуда — деревянная, крашеная белой краской, с чёрной щеколдой. Дана толкнула её обеими руками. Дверь открылась.
Комната была чужой. Узкая койка, застеленная казённым одеялом. Стол, на котором лежала чья-то тетрадь и стояла кружка с недопитым чаем. Чьи-то вещи на полу — кроссовки, сумка, скомканная футболка. Окно распахнуто настежь. Ночной воздух входил в комнату — прохладный, пахнущий травой и землёй.
Она захлопнула дверь.
