меня шансы есть.
— У всех есть, — Дана закинула рюкзак на плечо. — Мне он тоже понравился.
Оксана оглядела её — с головы до ног, медленно, не скрывая. Чёрная водолазка, джинсы, никакой косметики, волосы собраны в хвост.
— Ты?
— Я. Чем я хуже?
— Ну, иди тогда. Давай вместе.
— Давай.
— И посмотрим, кого он выберет.
Они стояли друг напротив друга. Оксана улыбалась — уголки губ приподняты, глаза сощурены. Дана смотрела прямо, не мигая, и руки у неё были спокойно опущены вдоль тела.
— Сегодня в восемь, — сказала Оксана. — Я зайду за тобой.
— Заходи.
Оксана развернулась и пошла по коридору. Каблуки стучали — цок-цок-цок, — и звук этот удалялся, пока не затих за поворотом. Чёлка подпрыгивала в такт шагам. Дана достала из кармана зеркальце — маленькое, круглое, с трещиной на пластмассовом ободке. Посмотрела на себя. Убрала обратно.
В восемь Оксана постучала. Она была в синем платье — коротком, с блёстками на плечах, которые вспыхивали при каждом движении. Волосы уложены волнами, ресницы накрашены так, что казались вдвое длиннее. От неё пахло духами — сладкими, цветочными.
— Ты так пойдёшь? — спросила она, оглядев Дану.
Дана была в той же чёрной водолазке. Только волосы распустила — они легли на плечи прямыми прядями.
— Так.
Они поднялись на третий этаж. Ступени скрипели под ногами. Оксана постучала в дверь Игоря — три раза, коротко.
— Войдите.
Он сидел за столом. Перед ним лежали учебник, тетрадь и калькулятор. Он поднял голову, и свет от настольной лампы упал на его лицо.
— О, гости. Проходите.
— Мы телевизор хотели посмотреть, — сказала Оксана, входя первой. — У нас не работает.
— Хорошо, смотрите. Только не слишком громко. Я занимаюсь.
Он включил телевизор. Экран замерцал синим, и на нём проступили очертания — мужчина в шляпе бежал по лестнице, женщина в красном платье стояла у окна. Звука почти не было — только шёпот.
Девушки сели на стулья. Игорь сел на кровать, откинулся спиной к стене. Оксана говорила — про Москву, про поступление, про моду, про то, какие в этом году туфли. Игорь кивал, но взгляд его был обращён не на неё, а на Дану, которая сидела молча, положив ногу на ногу, и смотрела в телевизор.
— Я устал, — сказал Игорь через полчаса. — Спать хочу.
Он выключил телевизор. Экран погас, сжавшись в белую точку. Выключил верхний свет. Осталась только настольная лампа — жёлтый круг на столе, и больше ничего.
Игорь сел на кровать. Оксана встала со стула, подошла и села рядом с ним — близко, плечом к плечу. Дана встала, подошла с другой стороны. Села с краю. Теперь они сидели втроём на узкой железной кровати, и панцирная сетка прогнулась под их общей тяжестью.
Лампа горела. Никто не говорил.
Игорь вздохнул. Откинулся на спину. Руки раскинул в стороны — одна легла на подушку, другая за спиной Оксаны.
Дана тоже откинулась. Её левая рука легла вдоль тела. И тогда его мизинец коснулся её ладони — легко, едва ощутимо. Она не убрала руку. Их пальцы переплелись медленно, незаметно — за спиной Оксаны, там, где та не видела.
Дана подмигнула Игорю — одними глазами, через Оксану.
— Всё, — сказал Игорь громко. — Я сплю. Давайте, девчонки, расходитесь.
Оксана посидела ещё минуту. Встала. Поправила платье.
— Пока, Игорь.
— Пока.
Они вышли. Оксана пошла к себе — цок-цок-цок по коридору. Дана остановилась у своей двери. Подождала, пока шаги затихнут, пока хлопнет дальняя дверь.
Развернулась. Пошла обратно.
Ночь
Дверь была приоткрыта — на ладонь, не больше. Игорь ждал. Лампа горела.
— Я думал, не придёшь.
Она закрыла за собой дверь.
— А я думала, ты не ждёшь.
Она села рядом с ним на кровать. Панцирная сетка скрипнула.
— Ты с Оксаной поспорила?
— Откуда ты знаешь?
— Вы бы так не пришли вдвоём. К телевизору. Который не работает.
Дана улыбнулась. Улыбка вышла сама собой — не широкая, а так, краешками губ.
— Она сказала, что ты будешь её. Я сказала, что это не факт.
— И кто выиграл?
— Пока не знаю.
Он протянул руку. Она дала свою — просто положила ладонь в его ладонь. Он провёл пальцем по линии на её коже.
— Расскажи что-нибудь. Кто ты вообще?
— Дана Мун. С экономического. Мать велела поступать. А я хотела на литературный.
— Почему не пошла?
— Мать велела.
Он кивнул — как будто понял что-то, чего она не сказала.
— У меня тоже мать командует.
Они разговаривали. Он рассказывал про спорт, про младшего брата, который вечно попадает в истории. Она — про книги, про свой город, про то, как прятала книги под матрас. Слова текли медленно, с паузами, и каждая пауза была не пустотой, а частью разговора.
За окном начало сереть. Сначала небо стало тёмно-синим, потом серым, потом на востоке появилась тонкая оранжевая полоса. Он взял её за плечи — осторожно, как берут вещь, которую боятся сломать. Притянул к себе. Их губы встретились — сначала легко, потом сильнее.
Они лежали и смотрели в потолок — гладкий, свежевыкрашенный, без единого пятна. Таким он казался ей чужим, как комната, в которой она впервые чувствовала себя своей.
— Мне пора. Скоро лекция.
— Останься.
— Не могу. Контрольная.
Она встала. Надела водолазку. Он лежал, закинув руки за голову, и смотрел на неё — и взгляд этот был долгий, не отпускающий.
— Вечером увидимся?
— Увидимся.
Она вышла в коридор. Прислонилась к стене. Коридор был пустой, и лампы дневного света гудели, как всегда. Она стояла и дышала — просто дышала, чувствуя, как воздух входит и выходит. Потом оттолкнулась от стены и пошла к себе.
Глава 3. Одна среди толпы
После той дискотеки в студенческом клубе, когда Игорь поцеловал меня при всех, всё изменилось. Дана шла по коридору общежития — и на неё оборачивалисьи — это было в первую неделю сентября, ещё пахло летней пылью и новыми тетрадями — что-то сдвинулось в самом воздухе общежития. Раньше Дана была просто новенькой — одной из многих, кого можно не замечать. Теперь, стоило ей выйти в коридор, головы поворачивались. Не все сразу, не синхронно — одна, другая, третья, — но поворачивались. Девушки, стоявшие кучками у подоконников, замолкали, когда она проходила мимо, и тишина эта была гуще и тяжелее слов. Парни провожали её взглядами — одни оценивающе, прищурившись, другие с усмешкой, третьи с тем особым выражением, которое появляется у людей, рассматривающих витрину.
Она шла прямо, не опуская головы. Плечи держала ровно — не потому что была уверена, а потому что помнила: если ссутулиться, они добьют.
Через несколько дней после начала этой тихой осады в спину ей полетело слово. Его произнесла старшекурсница — девица с химического, с ярко накрашенными губами и ленивым, тягучим голосом:
— Выскочка. Нахалка.
Дана остановилась. Развернулась — не резко, а медленно, так, что та сама сделала полшага назад.
— Что сказала? — ровным голосом спросила Дана. — Иди куда шла.
Старшекурсница открыла рот, закрыла. Никто вокруг не засмеялся и не поддержал. Дана пошла дальше.
Ближе к концу сентября она стояла у входа в общежитие, ждала, пока освободится душ. Мимо прошли трое парней. Двое — местные, с биологического. Третий — высокий, светловолосый, в футболке с чужой эмблемой. Один из биологов мотнул головой в сторону Даны:
— Вот она. Наша красотка.
Светловолосый обернулся. Взгляд его скользнул по её лицу — по бровям, по скулам, по губам, — потом по чёрной водолазке, по джинсам, по стоптанным кроссовкам. Он пожал плечами — коротко, едва заметно:
— Обычная.
И пошёл дальше. Дана услышала. Проводила их взглядом. Ни одна мышца на её лице не дрогнула. Она отвернулась к двери и стала смотреть на щель между косяком и стеной, в которую забивался сквозняк.
К середине октября сестра черноволосой жила у них уже вторую неделю. Сначала на одну ночь, потом на вторую, на третью — и осталась. Спала на полу, на старом матрасе, который черноволосая притащила откуда-то из подвала. Её вещи — чемодан с оторванной ручкой, пакет с одеждой, косметичка с облупившейся молнией — заняли угол у двери, и каждый раз, входя в комнату, Дана спотыкалась об этот чемодан.
Рыжая дулась. Она ничего не говорила, но каждое утро, глядя на спящую на полу фигуру, поджимала губы так, что они превращались в тонкую нитку. Тихая молчала, но когда черноволосая просила подвинуться, она двигалась медленно, с каменным лицом.
В один из тех вечеров, когда октябрьский ветер гремел рамами, а в коридоре пахло прелой листвой, занесённой на подошвах, Дана сказала. Она не повышала голоса, не подбирала слов:
— Твоей сестре здесь не место. Нас четверо. Комната для нас.
Черноволосая замерла. Ложка, которую она держала, звякнула о край тарелки. Она повернулась к Дане — не резко, а медленно, как поворачивается человек, услышавший то, чего не ожидал. Глаза её сузились.
— Ты… Ты вообще кто такая, чтобы решать? — голос у неё был тихий, но в нём уже звенела струна. — Она моя сестра. Ей пока некуда идти. Совсем некуда. А ты здесь почти не появляешься. Тусуешься у своего Игоря. Вот и проваливай к нему.
Дана перевела взгляд на Рыжую. Та смотрела в стену и молчала. На Тихую — та уткнулась в телефон и не поднимала головы.
Черноволосая отвернулась к стене. С минуту сидела молча, сгорбившись, потом забормотала — негромко, в сторону, не то Дане, не то себе под нос. Слов было не разобрать, только отдельные обрывки: «…всегда так… являешься, распоряжаешься…». Голос у неё был глухой, набухший обидой. Она так и не обернулась.
Рыжая изучала шов на пододеяльнике. Тихая держала телефон перед лицом, закрываясь им, как щитком. Обе не сказали ни слова.
Дана обвела их взглядом — и в этом взгляде не было уже ни злости, ни надежды. Она развернулась, достала из-под кровати сумку, начала складывать вещи. В комнате стояла тишина — только шорох одежды, стук кроссовок, звон молнии. Никто не остановил. Дана переехала в комнату Игоря.
Октябрь перетёк в ноябрь, ноябрь — в декабрь, и только тогда Игорь заметил, что Дана почти не выходит из комнаты, кроме как на лекции и обратно. Она листала «Отверженных» — пыльный том с потрескавшимся корешком, который нашла в библиотеке общежития, — и на его вопросы отвечала односложно.
— Сходи, — сказал он однажды в середине декабря, когда за окном косо летел снег. — Они тебя не знают. Познакомишься. Перестанут шептаться.
— Не хочу.
— Надо. Ты не можешь вечно одна сидеть.
Она подняла голову. Он улыбался — открыто, обезоруживающе. Улыбка у него была такая, что на неё хотелось ответить. Дана закрыла книгу.
— Ладно.
Вечеринка была на четвёртом этаже. В комнате стояла духота — окна не открывали, хотя за ними было прохладно. Пахло дешёвым дезодорантом, разлитым пивом и нагретым деревом. Несколько однокурсниц сидели на кроватях. Парни постарше стояли у окна, пили из пластиковых стаканчиков. Дана вошла и села в углу, на стуле, который никто не занял. Она не танцевала. Не пила. Просто смотрела.
К ней подсел парень. Постарше. Светлые волосы, широкие плечи,
