бралось — она не спрашивала, но теперь знала: дом. Его дом, его бабушка, его мать, которые, наверное, и не подозревали, что кормят не только сына, но и незнакомую девушку с чужими ногами, которая заново училась чувствовать вкус.
Через три недели за ним пришли. Мать — невысокая, светловолосая, с такими же круглыми очками, как у него, — стояла в дверях с сумкой в руках. На плече у неё висел пакет со сменной одеждой. Она смотрела на сына и молчала, и в этом молчании было больше слов, чем в любом разговоре.
Алекс собирал свои вещи. Телефон. Наушники — синяя изолента всё так же держала провод. Журнал с мускулистым мужчиной на обложке. Больше ничего не набралось. Он сложил всё в пакет, который протянула мать.
Потом подошёл к кровати Даны. Встал рядом — тощий, нескладный, с ортезом, который уже немного обтрепался по краям, с треснутыми очками, с синяком, который почти сошёл — только под кожей осталось лёгкое зеленоватое пятно.
— Меня выписывают, — сказал он. Голос у него был тихий — не такой, как обычно.
— Я вижу.
— Ты поправляйся.
— Ты тоже.
Он помолчал. Поправил очки здоровой рукой — ткнул в переносицу. Потом сказал — громче, чем собирался, и слова эти прозвучали в тихой палате как-то отдельно от него самого:
— Я на тебе женюсь, когда вырасту.
Дана посмотрела на него. На серьёзное лицо. На голубые глаза за треснутыми стёклами. На веснушки, высыпавшие на носу за эти солнечные дни. На улыбку, которая появилась сразу после этих слов, — не весёлая, не насмешливая, а какая-то упрямая.
— Договорились, — улыбнулась она.
Он тоже улыбнулся — широко, на все зубы. Повернулся и пошёл к двери, где стояла мать. У порога обернулся — на секунду, не больше:
— Ты обещала. Я запомнил.
И вышел. Дверь закрылась за ним мягко, без стука.
В палате стало тихо. Так тихо, как не было все эти три недели. Всех пациенток выписали. Дана смотрела на пустые койки. На тумбочку, где больше не лежали наушники, не валялся журнал, не скапливались яблочные огрызки.
Она взяла с тумбочки книгу. Та лежала там всё это время — «Отверженные», старый, пыльный том. Открыла. Страницы пахли пылью и временем. Нашла место, где остановилась. Начала читать.
Глава 7. Добрые плоды
Вскоре её тоже выписали. Врач пришёл утром, когда солнце ещё только подбиралось к окну палаты, и свет был жидкий, водянистый. Он в последний раз проверил лист назначений, висевший в изножье кровати, и кивнул — коротко, как ставят точку.
— Позвоночник заживает. Чувствительность возвращается. Будете ходить. Но не сразу. Корсет носите. Никаких нагрузок.
Медсестра с тёплыми руками — та самая, полная, в сером халате, — принесла корсет. Он был жёсткий, белый, с застёжками по бокам, и когда она расстегнула ремни, они хрустнули, как новый пластик. Она помогла надеть. Дана встала — впервые за месяц. Ноги держали, но были слабыми, ватными, и пол под ними казался зыбким, как палуба. Она сделала шаг. Второй. Третий. Спина болела, но боль была терпимой — тупая, глубинная, знакомая. Она шла.
Она вернулась в квартиру родственников, которые уехали на дачу. Ключи взяла у соседки напротив. Внутри было тихо, пахло пылью и застоявшимся воздухом. Всё стояло на своих местах — так, как в спешке оставили. Пустая ваза на столе, и в ней — сухие стебли цветов, которые она забыла выбросить. Книги стопкой на полу. Холодильник пустой — только лампочка зажглась, когда она открыла дверцу.
Она села на кровать. Сняла корсет — аккуратно, расстегнув все застёжки одну за другой, и он лег на стул, как вторая кожа. Легла. Потолок здесь был без трещин. Только серое пятно в углу — след от воды, которая когда-то просочилась с верхнего этажа. Она закрыла глаза. Кошмары не пришли. Впервые за месяц.
На следующий день она пошла к общежитию. Шла медленно, опираясь на перила, останавливаясь через каждые десять шагов, чтобы перевести дыхание. Корсет был скрыт под свободной кофтой, но он всё равно чувствовался — жёсткий, несгибаемый, как напоминание.
Она остановилась у палисадника. Земля была утоптана — здесь ходили, и цветы, которые посадили в тот самый чернозём, уже выросли. Маленькие бархатцы, оранжевые и жёлтые, тянулись к солнцу. Она смотрела на них и думала о том, что земля приняла её тогда, а теперь на этом месте растут цветы.
Она подняла голову. Окно на третьем этаже было закрыто. За стеклом — белая занавеска. Чужая. Чья-то новая жизнь. Она постояла ещё минуту, держась за холодную железную ограду. Потом развернулась и пошла прочь.
Она забрала документы с экономического. Подала на литературный. До экзаменов оставалось две недели — две недели душных аудиторий, обезболивающих таблеток, бессонных ночей. Она сидела на жёсткой скамье, пила таблетки, запивая водой из-под крана, и писала сочинение. Спина ныла. Рука дрожала, и буквы выходили неровными. Она дописала. Сдала.
Её имени не было в списке зачисленных. Полбалла. Не хватило полбалла. Она стояла у доски объявлений, смотрела на чужие фамилии — ровные строчки, напечатанные чёрным шрифтом. Потом повернулась и вышла.
Автобус трясся на ухабах. За окном проплывали поля, перелески, остановки с облупленными скамейками. Дана сидела у окна и смотрела, как солнце садится за горизонт. Небо было розовым с золотом, и облака подсвечивались снизу. Она не знала, что скажет матери. Она вообще не знала, зачем едет. Просто купила билет и села.
Автобус затормозил. Двери открылись с шипением. Она взяла сумку — лёгкую, почти пустую — и вышла.
Мать была в саду. Стояла спиной к калитке и подстригала кусты. Секатор щёлкал — раз, два, три, — и ветки падали на землю, на траву, на кучу уже срезанных. Она работала размеренно, и спина у неё была прямая, как всегда.
Дана подошла и остановилась за её спиной. Постояла, глядя на то, как секатор срезает очередную ветку. Потом сказала:
— Я бросила экономический.
Мать замерла. Секатор остановился в её руке. Она не оборачивалась. Пауза длилась долго, и только ветер шевелил листья. Потом:
— И что теперь?
— Я поступала на литературный. Не хватило полбалла.
Мать медленно повернулась. Дана увидела её лицо. Оно было старше, чем она помнила. Морщины вокруг рта — глубокие, как трещины в земле. Глаза усталые, с припухшими веками. Она смотрела на Дану и молчала.
— И что теперь? — повторила мать.
— Я буду поступать снова. Через год.
Мать смотрела на неё. Потом отвернулась к кусту. Секатор снова защёлкал — раз, два, три. Ветки падали.
— Делай как знаешь.
Дана постояла ещё минуту. Потом пошла в дом.
Осень. Листья кружились над садом — жёлтые, красные, коричневые, — и ветер подхватывал их, кружил, укладывал на траву. Дана была во дворе, собирала яблоки в подол рубашки. Яблоки были красные, с тёмными бочками. Она складывала их в корзину, и руки её двигались размеренно — взять, опустить, взять, опустить.
Мать вышла на крыльцо. В руке у неё был конверт — белый, прямоугольный.
— Письмо.
Дана выпрямилась. Взяла конверт. Разорвала — бумага хрустнула. Пробежала глазами по строчкам.
Зачислена.
Она подняла голову. Солнце светило сквозь голые ветки яблонь. Яблоки пахли сладко, и запах этот плыл над садом. Мать стояла на крыльце и смотрела на неё.
— Я поеду с тобой, — сказала мать.
— Я сама.
Мать сделала шаг вперёд — и остановилась. Потом кивнула — коротко, сухо. Повернулась и ушла в дом. Дверь закрылась тихо.
Дана стояла в саду. Корзина была полна яблок. Она подняла её и понесла к дому.
Эпилог
Библиокафе
Солнце лежало на столе жёлтыми квадратами. Свет падал из высокого окна, проходил сквозь пыльное стекло и дробился о переплёты рам, так что на деревянной столешнице получалась решётка из тени и золота. Пять девушек сидели вокруг — конспекты, ручки, раскрытая книга в центре. Книга была старая, с загнутыми уголками, и корешок её был протёрт до ткани.
Дана говорила — негромко, но уверенно. Пересказывала главу, потом разбирала абзац — где ирония, где подтекст, почему автор выбрал именно это слово, а не другое. Подруги слушали. Надин — блондинка с кудрями, которые она то и дело наматывала на палец, — задала вопрос. Дана кивнула, открыла книгу на другой странице, провела пальцем по строчке, прочитала вслух. Объяснила.
Надин засмеялась — коротко, звонко:
— А я думала, это просто про любовь.
— Всё просто про любовь, — Дана улыбнулась. — Просто не всегда сразу видно.
Саша — с глазами лани, тёмными и влажными — что-то резко сказала, и все засмеялись. Соня, стеснительная, заулыбалась и прикрыла рот ладонью. Остальные девушки закивали.
Дана взяла чашку. Кофе был горячий — пар поднимался над ободком, дрожал, искажал строчки на соседней странице. Поставила чашку. Край блюдца звякнул о дерево.
За соседним столиком сидели пятеро. Их кофе остыл, и на поверхности его образовалась тонкая плёнка. Тетради лежали нераскрытыми. Они смотрели на Дану. Все пятеро. Одна — та, что сидела ближе к окну, в серой кофте, — привстала, и стул под ней скрипнул.
— Это она, — сказала тихо. — Дана Мун.
— Не может быть. Её же…
— Тише. Смотри.
Дана подняла голову. На секунду их взгляды встретились — и та, что говорила, быстро отвернулась к окну, будто её не было.
Дана вернулась к книге.
— На чём мы остановились?
Солнце на столе не двигалось.
КОНЕЦ
