Параграф 847
На практике вопрос, кому принадлежит власть, не играет большой роли; сосредоточится ли власть в руках монарха, олигархии, демократического большинства или коммунистической организации – это почти всё равно. Для каждого важен только вопрос, насколько он лишён возможности утилизировать свои способности в своих собственных интересах и вынужден утилизировать их в интересах других, а не в том, какая сила сдерживает его и принуждает».
Как известно, русские большевики имели собственное разумение: чужие им не указ. Значит, и цели у них были вовсе не те, на которые они подцепили, как на крючок, тёмный народ (формировали ложные УР). Ведь это была высокообразованная каста интеллигенции, проживавшая за границей и в подлинниках читавшая на многих языках, в том числе и о причинах поражения Французской революции, гибели её вождей и появления императора Наполеона (параллель – Сталин XX века). Я не буду брать подлинники книг конца XVIII века, а воспользуюсь переводом пьесы «Дантон» великого Ромена Роллана, изданной почти одновременно с формированием РСДРП. То есть она, как и работы Г. Спенсера, была прекрасно известна в России, пыталась предупредить буйные головы, но, в отличие от других партий, ничему не научила большевиков. Буду приводить важные места с участием знаковых фигур, и сведущий читатель легко обнаружит совпадения с проявлениями и последствиями Октябрьской революции (вновь сформированные УР). Различные эпизоды пьесы будут отделяться знаками &&&:
«Филиппо: – Знаешь, что сказал Вадье? .. Вадье сказал про тебя [Дантона]: «Скоро мы этому быку выпустим внутренности».
&&&
Дантон: Уберечь отчизну. Любой ценой избавить её от братоубийственных наших раздоров. Знаешь, отчего гибнет Республика? ОТ недостатка обыкновенных людей. Слишком много умов занято государственными делами. Иметь Мирабо, Бриссо, Верньо, Марата…Дантона…Демулена, Робеспьера – это слишком большая роскошь для одной нации. Кто-нибудь один из этих гениев мог бы привести Свободу к победе. Когда они все вместе, они пожирают друг друга. А Франция вся в крови от их междоусобиц.
Камилл: – Твоя мощь – это единственный противовес режиму насилия и фанатического террора.
Дантон: – Как только зависть перестанет мучить Робеспьера, он меня послушается. Когда же я буду представлять не одну какую-нибудь партию, а всё человечество, руки у меня будут развязаны…
Дантон: – Если они меня доведут до крайности, вся ответственность ляжет на них! Я человек толстокожий, обиды сношу легко. Но когда я на них наброшусь, я не успокоюсь до тех пор, пока не перебью всех до одного. Жалкие людишки!
&&&
Робеспьер: – Я не думаю, что есть люди, без которых отечество не могло бы обойтись.
Дантон: – Так рассуждают все завистники. Прикрываясь этими красивыми фразами, они выхолащивают всё, что составляет силу Нации.
Робеспьер: – Жалость к палачам становится жестокостью по отношению к жертвам. Из-за этой снисходительности нам пришлось сровнять с землёй целые города – один день снисходительности обойдётся нам в тридцать лет Гражданской войны.
Дантон: – Огонь террора сожжёт тебя вместе с другими, он сожжёт тебя прежде других. Несчастный, неужели ты не понимаешь, что в тот день, когда не станет Дантона, следующий удар обрушится на тебя?
Пока остановимся и вернёмся в наше время, точнее в 1987 год. В перестроечные времена приходилось много читать. Тогда же, летом, я принял участие в раскопках в Вологодской области на месте проживания русских людей в Средние века. Во главе группы копателей был человек, историк (теперь он уже академик АН РФ). И вот как-то я решил обсудить с моим новым знакомым одну журнальную статейку, где автор утверждал, что гражданская война в СССР закончилась на 10 лет позднее общепринятых сроков. На что мой собеседник весьма лукаво заметил: «А она, по-моему, до сих пор продолжается!»
Именно вышеозначенные слова Робеспьера освежили мои воспоминания. Конечно, в отличие от француза, наш академик, можно думать, не решится озвучить свои суждения прошлых лет в публичном пространстве, хотя оснований для этого сегодня гораздо больше, чем ранее.
Ясно: пускать кровь соплеменникам (детям, старикам, женщинам, бывшим соратникам по партии) революция умеет. А как с обеспечением элементарных людских потребностей, защитой чести и достоинства героев? Читаем:
«&&&
Госпожа Дюпле: – Когда отворили ворота, началась драка. Ну, да я умею за себя постоять. В конце концов удалось получить три яйца и четверть фунта масла.
Робеспьер: – Три яйца на всю семью – маловато.
Госпожа Дюпле: – Вот беда! Ни мяса, ни птицы, ни молочных продуктов. Овощи – для армии. В довершение всего нечем топить. Вот уже вторую ночь Дюпле стоит в очереди за углом и возвращается с пустыми руками…
&&&
Вестерман: – Десять лет я спасал отечество от нашествия врагов. Моих заслуг оно не ценило никогда. Слушают первого попавшегося клеветника…, придают значение анонимным письмам солдат, меня понижают по службе; я должен подчиняться какому-то Росиньолю, без мозглому ювелиру, который ничего не понимает в военном деле…, все заслуги которого состоят в том, что ему покровительствуют якобинцы; лавочник командует двумя армиями!
Робеспьер: – Республика больше обращает внимание на то, сколь тверды в командире его республиканские убеждения, чем на его военное искусство.
&&&
Робеспьер: – Если бы войска ежеминутно не чувствовали за собою тень гильотины, они давно бы уже сдались неприятелю. Три четверти Конвента в заговоре против Конвента…
Элеонора: – Столько предательств? И у вас есть улики?
Робеспьер: – Да, и даже больше, чем улики: у меня есть внутренняя уверенность, а это такой светоч, который никогда меня не обманывал… Я уважаю человек пять, не больше… Я один среди всех этих предателей. Они меня убьют, Элеонора.
Всё до боли знакомо. Все революции, как оказалось и как предвиделось оппонентам большевиков, идут по одному сценарию. И далее – развязка с известными средствами и последствиями:
Сен-Жюст: – Я пройду по окровавленному миру, не осквернив чистоты моего сердца.
Билло: – Победить любой ценой! Пусть грозное зарево нашей диктатуры осветит весь мир!»
Но вот дошло и до революционного трибунала. На скамье подсудимых Дантон, Демулен, Эро, Филиппо, Вестерман, Шабо и Фреи. Председательствующий объявляет:
«Вы обвиняетесь в оскорблении Республики. …Вы возбуждали надежды в аристократах, сеяли сомнения в необходимости репрессий, тормозили дело национальной обороны. Вы требовали отворить двери тюрем подозрительным личностям с целью утопить Республику в пучине контрреволюционной мести».
Несмотря на отсутствие серьёзных доказательств и откровенную демагогию, после бурных дискуссий присяжные единогласно высказались за смертный приговор. Но один из кукловодов данного спектакля заметил в кулуарах:
«Республика будет свободной, Республика будет чистой только тогда, когда не будет самой Республики».
А советским прокурорам и так называемым тройкам не надо было и утруждать себя выдумыванием. Роллан им приготовил «рыбу» (шаблон-заготовка, УР) для обвинительных приговоров в отношении неугодных власти людей, чем они, неблагодарные, и воспользовались.
Даже невинные жертвы Французской революции ничему большевиков не научили. История повторилась, но только сейчас понятен настоящий фарс происходившего на всей территории России. Кто понял раньше – смех его был недолог, как и жизнь…
С превеликой точностью повторились в Советской России и предсказания Г. Спенсера о росте могущества бюрократии при коммунизме. А наш Андрей Платонов сумел не только проникновенно описать любовные стенания неудовлетворённой женской души в период массового социального зодчества, но и мужественно (хоть едва ли без страха быть не понятым и осуждённым за кулацкую пропаганду) встретил столкновение с твердокаменной глыбой корпорации чиновников, рассказав об этом в повести «Город Градов». Сначала он описывает новообразованные массовые УР:
«Не в первый раз и не во второй, а в более многократный констатировал Шмаков то знаменательное явление, что времени у человека для так называемой личной жизни не остаётся – она заменилась государственной и общеполезной деятельностью. Государство стало душою. А то и надобно, в том и сокрыто благородство и величие нашей переходной эпохи!»
А дальше – больше. Прежде чем получить что-либо от государства, надо сходить к нему на поклон. А там:
«В Градове пять лет тому назад, и двадцать лет обратно, было всего две пишущие машинки (обе системы «Ройяль», то есть король), а теперь их близко сорока штук, не обращая внимания на системы. Но увеличился ли от этого социальный прок? – Нисколько!»
И потекли великие деньки. Решили местные чиновники укрупнить территории посредством слияния и занялись многомесячной имитаций бурной деятельности. Кажется, не получилось. Но мы-то знаем, что если не повезло градовцам, то эксперимент успешно завершился в другом месте необъятной страны, а в третьем регионе, наконец-то, произвели разведение и разукрупнение конгломераций.
У меня сложилось впечатление, что автор потому и взялся за перо, что не верил и не верит в социальные эксперименты, где движущей силой являются чиновники. Недаром Сталин его сильно одёргивал (спасибо, что не одарил сроком «без права переписки»). И Платонову удаётся, хоть в повествовании, довести дело до логического конца:
«Что же случилось потом в Градове? Ничего особенного не вышло – только дураки в расход пошли. Шмаков через год умер от истощения на большом социально-философском труде: «Принципы обезличения человека с целью перерождения его в абсолютного гражданина с законно упорядоченными поступками в каждый миг бытия». Перед смертью он служил в сельсовете уполномоченным по грунтовым дорогам»...
[justify]Сегодня даже не обязательно читать А. Платонова и Г. Спенсера, чтобы понять изнутри смысл чиновничьих устремлений. Для этого уже есть закон Паркинсона: [i]повышение