ОСТРОВОК (Тайна Болдинской осени) ПЬЕСА

шотландских этих желтизну…
ЛУИЗА (Пушкину). Мы можем подождать, пока вы не дочитаете свое письмо.
ПУШКИН. Ничего ждать не надобно.
МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Что-то случилось?
МЕРИ. Что с вами?
ПУШКИН. Продолжайте. Самое время поговорить о пороках.
ЛУИЗА. Но мы так не можем!
ПУШКИН. Сможем! Я просто получил письмо.
ЛУИЗА. От кого?
ПУШКИН. От моего отца.
МЕРИ. Что в нем вас так взволновало?
ПУШКИН. Абсолютно ничего. Он написал анекдот.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Расскажите его.
ПУШКИН. Ни к чему это.
МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Расскажите. Мы хотим посмеяться вместе.
ПУШКИН. Пишет, что свадьба расстроена. Как видите ничего особенного. Анекдот…
 
Пауза.
 
МЕРИ. Вы ответите ему?
ПУШКИН. Ему? К чертям! Никаких ответов. Я же говорю – это анекдот. Он любит иногда подобные шутки и розыгрыши. Все! Извольте продолжать! Давайте немного пропустим, это сцену я закончу после. С другой песни. Пожалуй, я тоже ее напишу. Поговорим о пороках. (Председателю) Знаете, о чем я?
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Конечно!
Когда могущая Зима,
Как бодрый вождь, ведет сама
На нас косматые дружины
Своих морозов и снегов, —
Навстречу ей трещат камины,
И весел зимний жар пиров.
 
Царица грозная, Чума
Теперь идет на нас сама
И льстится жатвою богатой;
И к нам в окошко день и ночь
Стучит могильною лопатой....
Что делать нам? и чем помочь?
 
Как от проказницы Зимы,
Запремся также от Чумы!
Зажжем огни, нальем бокалы,
Утопим весело умы
И, заварив пиры да балы,
Восславим царствие Чумы.
 
Пушкин задумчиво сидит. Пульсирующая музыка. Текст письма звучит громче – он накладывается на диалоги из Пира. Фонограмма письма (Н. Н. ГОНЧАРОВОЙ 4 ноября 1830 г.):
 
ФОНОГРАММА.
“9-го вы еще были в Москве! Об этом пишет мне отец; он пишет мне также, что моя свадьба расстроилась. Не достаточно ли этого, чтобы повеситься? Добавлю еще, что от Лукоянова до Москвы 14 карантинов”…
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ.
Есть упоение в бою,
И бездны мрачной на краю,
И в разъяренном океане,
Средь грозных волн и бурной тьмы,
И в аравийском урагане,
И в дуновении Чумы.
 
Все, все, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья —
Бессмертья, может быть, залог!
И счастлив тот, кто средь волненья
Их обретать и ведать мог.
 
Пульсирующая музыка.
 
ФОНОГРАММА ПИСЬМА.
“Теперь расскажу вам одну историю. Один из моих друзей ухаживал за хорошенькой женщиной. Однажды, придя к ней, он видит на столе незнакомый ему альбом — хочет посмотреть его — дама бросается к альбому и вырывает его. Друг мой пускает в ход все свое красноречие, всю изобретательность своего ума, чтобы заставить ее отдать альбом. Дама твердо стоит на своем. Немного времени спустя бедняжка умирает. Друг присутствует на похоронах и приходит утешать несчастного мужа. Они вместе роются в ящиках покойной. Друг мой видит таинственный альбом — хватает его, раскрывает; альбом оказывается весь чистый за исключением одного листа, на котором написаны следующие 4 плохих стиха из «Кавказского пленника»:
He долго женскую любовь
Печалит хладная разлука,
Пройдет любовь, настанет скука
и т.д.” ...
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. …Красавица полюбит вновь.
ПУШКИН. Что?
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Вы могли бы написать лишь одну эту строку. Все было бы понятно.
ПУШКИН. Пожалуй.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ.
Итак, - хвала тебе, Чума,
Нам не страшна могилы тьма,
Нас не смутит твое призванье!
Бокалы пеним дружно мы
 
И девы-розы пьем дыханье, -
Быть может... полное Чумы!
 
Пульсирующая музыка.
 
ФОНОГРАММА ПИСЬМА.
“Теперь поговорим о другом. Этим я хочу сказать: вернемся к делу. Как вам не стыдно было оставаться на Никитской во время эпидемии? Так мог поступать ваш сосед Адриян, который обделывает выгодные дела. Но Наталья Ивановна, но вы! — право, я вас не понимаю. Не знаю, как добраться до вас. Мне кажется, что Вятка еще свободна. В таком случае поеду на Вятку. Между тем пишите мне в <Абрамово для доставления в Болдино> — ваши письма всегда дойдут до меня”.
Прощайте, да хранит вас бог. Повергните меня к стопам вашей матушки”.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Ну что, продолжим о пороках?
ПУШКИН. Конечно…
 
Входит старый священник.
 
СВЯЩЕННИК.
Безбожный пир, безбожные безумцы!
Вы пиршеством и песнями разврата
Ругаетесь над мрачной тишиной,
Повсюду смертию распространенной!
Средь ужаса плачевных похорон,
Средь бледных лиц молюсь я на кладбище,
А ваши ненавистные восторги
Смущают тишину гробов — и землю
Над мертвыми телами потрясают!
Когда бы стариков и жен моленья
Не освятили общей, смертной ямы, —
Подумать мог бы я, что нынче бесы
Погибший дух безбожника терзают
И в тьму кромешную тащат со смехом.
ПУШКИН. Что же вы замолчали? Продолжайте!
СВЯЩЕННИК. Не стоит. Не смеем вас более задерживать. Сегодня же вы это закончите, а завтра отправитесь в дорогу.
ПУШКИН. Куда?
СВЯЩЕННИК. Вы знаете это лучше нас.
ПУШКИН. Вы правы.
СВЯЩЕННИК. Мысленно вы уже в пути. Поэтому позвольте откланяться.
МЕРИ. Прощайте!
 
Пауза.
 
ПУШКИН. Почему “прощайте”?
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Потому что теперь мы вместе. Вы точкою последней скрепили наш союз навеки, навсегда.
 
Пауза.
 
ПУШКИН. Прощайте.
 
Все уходят, остается только священник.
 
СВЯЩЕННИК. Хотел напоследок дать вам один совет.
ПУШКИН. Совет?
СВЯЩЕННИК. Вы будете удивлены, но… будьте осторожны с прекрасным полом.
ПУШКИН. О! Здесь я совершенно спокоен. Уж если пережил холеру (даже она обошла меня стороной). Уж если однажды судьба не пустила меня на Сенатскую площадь. Бояться нечего. Женщина сможет принести мне только счастье! Счастье, и более ничего.
СВЯЩЕННИК. Прощайте.
 
Священник уходит. Темнота.
 
Картина семнадцатая
 
Пушкин сидит в кресле, саквояж на коленях. (Сидит на чемоданах). Пульсирующая музыка. Тексты последних писем на усмотрение режиссера нужно сокращать, чтобы не потерять ритм.
 
Фонограмма (Н. Н. ГОНЧАРОВОЙ 18 ноября 1830 г.)
 
ФОНОГРАММА.
“В Болдине, все еще в Болдине! Узнав, что вы не уехали из Москвы, я нанял почтовых лошадей и отправился в путь. Выехав на большую дорогу, я увидел, что вы правы. 14 карантинов являются только аванпостами — а настоящих карантинов всего три. — Я храбро явился в первый (в Севаслейке, Владимирской губ.); смотритель требует подорожную и заявляет, что меня задержат лишь на 6 дней. Потом заглядывает в подорожную. <Вы не по казенной надобности изволите ехать? — Нет, по собственной самонужнейшей. — Так извольте ехать назад на другой тракт. Здесь не пропускают. — Давно ли? — Да уж около 3 недель. — И эти свиньи губернаторы не дают этого знать? — Мы не виноваты-с. — Не виноваты! а мне разве от этого легче? нечего делать — еду назад в Лукоянов; требую свидетельства, что еду не из зачумленного места. Предводитель здешний не знает, может ли после поездки моей дать мне это свидетельство — я пишу губернатору, а сам в ожидании его ответа, свидетельства и новой подорожной сижу в Болдине да кисну.> Вот каким образом проездил я 400 верст, не двинувшись из своей берлоги.
Это еще не все: вернувшись сюда, я надеялся по крайней мере найти письма от вас. Но надо же было пьянице-почтмейстеру в Муроме перепутать пакеты, и вот Арзамас получает почту казанскую, Нижний — лукояновскую, а ваше письмо (если только есть письмо) — гуляет теперь не знаю где и придет ко мне, когда богу будет угодно. Я совершенно пал духом и так как наступил пост (скажите маменьке, что этого поста я долго не забуду), я не стану больше торопиться; пусть все идет своим чередом, я буду сидеть сложа руки. Отец продолжает писать мне, что свадьба моя расстроилась. На днях он мне, может быть, сообщит, что вы вышли замуж... Есть от чего потерять голову. Спасибо кн. Шаликову, который наконец известил меня, что холера затихает. Вот первое хорошее известие, дошедшее до меня за три последних месяца. Прощайте <мой ангел>, будьте здоровы, не выходите замуж за г-на Давыдова и извините мое скверное настроение”…
 
В луче прожектора появляется чиновник в мундире. Музыка затихает.
 
ЧИНОВНИК. “Милостивый государь! Спешу отослать вам свидетельство на выезд, которое я получил для вас. Я сочувствую вашему положению, так как сам имею родственников в Москве и мне понятно ваше желание туда вернуться. Очень рад, что мог быть вам полезен при этом обстоятельстве и, желая вам счастливого пути, остаюсь, милостивый государь, с совершенным уважением
Ваш нижайший слуга,
Дмитрий Языков
22 ноября 1830 г. Нижний”.
ПУШКИН. Ну, слава Богу!
 
Пушкин встает, берет саквояж. В окне появляется Натали, она бросает письмо на пол, уходит. Пульсирующая музыка. Пушкин поднимает письмо, читает про себя. Бросает саквояж. Подходит к окну, пытается докричаться.
(Н. Н. ГОНЧАРОВОЙ 26 ноября 1830 г. Из Болдина в Москву.)
 
ПУШКИН. “Из вашего письма от 19 ноября вижу, что мне надо объясниться. Я должен был выехать из Болдина 1-го октября. Накануне я отправился верст за 30 отсюда к кн. Голицыной, чтобы точнее узнать количество карантинов, кратчайшую дорогу и пр. Так как имение княгини расположено на большой дороге, она взялась разузнать все доподлинно.
На следующий день, 1-го октября, возвратившись домой, получаю известие, что холера добралась до Москвы, что государь там, а все жители покинули ее. Это последнее известие меня несколько успокаивает. Узнав между тем, что выдают свидетельства на свободный проезд или по крайней мере на сокращенный срок карантина, пишу на этот предмет в Нижний. Мне отвечают, что свидетельство будет мне выдано в Лукоянове (поскольку Болдино не заражено), в то же время меня извещают, что въезд и выезд из Москвы запрещены. Эта последняя новость, особенно же неизвестность вашего местопребывания (я не получал писем ни от кого, даже от брата, который думает обо мне, как о прошлогоднем снеге) задерживают меня в Болдине. Я боялся или, вернее, надеялся по прибытии в Москву вас там не застать и был уверен, что если даже меня туда и впустят, то уж наверное не выпустят. Между тем слух, что Москва опустела, подтверждался и успокаивал меня. Вдруг я получаю от вас маленькую записку, в которой вы сообщаете, что и не думали об отъезде. — Беру почтовых лошадей; приезжаю в Лукоянов, где мне отказывают в выдаче свидетельства на проезд под предлогом, что меня выбрали для надзора за карантинами моего округа. Послав жалобу в Нижний, решаю продолжать путь. Переехав во Владимирскую губернию, узнаю, что проезд по большой дороге запрещен — и никто об этом не уведомлен, такой здесь во всем порядок. Я вернулся в Болдино, где останусь до получения паспорта и свидетельства, другими словами, до тех пор, пока будет угодно богу.
Итак, вы видите (если только вы соблаговолите мне поверить), что мое пребывание здесь вынужденное, что я не живу у княгини Голицыной, хотя и посетил ее однажды; что брат мой старается оправдать себя, уверяя, что писал мне с самого начала холеры, и что вы несправедливо смеетесь надо мной.
Да, еще… “Абрамово вовсе не деревня княгини Голицыной, как вы полагаете, а станция в 12-ти верстах от Болдина, Лукоянов от него в 50-ти верстах.
Так как вы, по-видимому, не расположены верить мне на слово, посылаю вам два документа о своем