ОСТРОВОК (Тайна Болдинской осени) ПЬЕСА

волновались. Дороги перекрыты. В такое время выбираться крайне рискованно. Мало ли что.
ПУШКИН. Ездил к соседу…
ЛУИЗА. К соседке!
МЕРИ. Перестань. Он же просил!
ПУШКИН. Да, к соседке! Хотел выяснить, как доехать до Москвы. Нужно было справиться о дороге, узнать новости. Мы здесь, как на необитаемом острове.
 
Устало, не снимая плащ, падает на диван.
 
МЕРИ. Конечно. Мы понимаем. Отдыхайте. Если не возражаете, мы побудем с вами.
ЛУИЗА. Может быть, развеселим.
ПУШКИН (устало). Делайте, что хотите.
 
Пауза.
 
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ.
Твой голос, милая, выводит звуки
Родимых песен с диким совершенством;
Спой, Мери, нам уныло и протяжно,
Чтоб мы потом к веселью обратились
Безумнее, как тот, кто от земли
Был отлучен каким-нибудь виденьем.
ПУШКИН  (равнодушно). Опять чума?
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Ненавязчиво, не желая вас обеспокоить. Разве что отвлечь. Так, фантазии вслух.
ПУШКИН  (безразлично). Я вспомнил эту шотландскую пьесу Уилсона. Переводить? С английского?
МЕРИ. Почему бы и нет?
ПУШКИН. Чума… Джексон умер. Мне заниматься переводом?…
МЕРИ. Вы можете дополнить уважаемого Уилсона. Дальше песнь. Почему бы вам ее не написать?
ПУШКИН. Переводить песнь?…
МЕРИ. Придумайте свою.
ПУШКИН. Свою…
МЕРИ. Да!
ПУШКИН (вяло). Начинай… Начинай свою песнь.
МЕРИ. Я без вас не могу.
ПУШКИН. Чума…
 
Тихо звучит Моцарт “Реквием”. Пауза. Пушкин, лежа, глядя в потолок, медленно по слогам начинает говорить.
 
ПУШКИН.
Было время, процветала
В мире наша сторона:
В воскресение бывала
Церковь божия полна;
Наших деток в шумной школе
Раздавались голоса…
 
Входит Настя, музыка обрывается.
 
НАСТЯ. Александр Сергеевич, вы не одни?
ПУШКИН. Ты же видишь. Один.
НАСТЯ. Вы разговаривали с кем-то, я и подумала… Хотя, никто не приезжал.
ПУШКИН. Никому мы не нужны.
НАСТЯ. Приехал почтальон, привез письмо.
ПУШКИН (садится). Давай!... От Плетнева!
 
Встает, ходит, читает про себя.
 
ПУШКИН. Почему с дырочками?
НАСТЯ. Так ведь холера. Все письма теперь с дырочками. Их подвешивают, потом окуривают серой.
 
Читает про себя.
 
ПУШКИН (посмотрел на Мери). Ты перепутала. Не холера, а чума!
НАСТЯ. Что?
ПУШКИН. Ах, верно, холера…
 
Ходит. Читает про себя.
 
НАСТЯ. Почтальона отпускать? Или вы отвечать изволите?
ПУШКИН. Пусть ждет!
НАСТЯ. Пойду, скажу.
 
Настя уходит. Пушкин ходит по комнате, дочитывает. Бросает письмо на стол.
 
ПУШКИН. Это он на мое первое, которое я еще в Москве сгоряча сочинил. Второе, значит, не получал... Отвечай.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Я?
ПУШКИН. Ты!
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Почему бы и нет? Даже любопытно. Позвольте?
 
Пушкин кивает. Председатель берет письмо, просматривает.
 
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Вас тут нещадно… (смеется) И он совершенно прав! Ох уж эти женщины! Что они с нами делают!... Пожалуй, покидая Москву вы были не в себе… Отвечать? Что же - воля ваша.
 
Председатель садится за стол. Пушкин ходит.
 
ПУШКИН. Да говори, что пишешь.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ (весело). “Сейчас получил письмо твое и сейчас же отвечаю. Как же не стыдно было тебе понять хандру мою, как ты ее понял? Вероятно, я выразился дурно; но это тебя не оправдывает. Вот в чем было дело: теща моя отлагала свадьбу за приданым, а уж, конечно, не я. Я бесился. Теща начинала меня дурно принимать и заводить со мною глупые ссоры; и это бесило меня. Хандра схватила, и черные мысли мной овладели. Неужто я хотел иль думал отказаться? Но я видел уж отказ и утешался чем ни попало. Всё, что ты говоришь о свете, справедливо; тем справедливее опасения мои, чтоб тетушки да бабушки, да сестрицы не стали кружить голову молодой жене моей пустяками”…
ПУШКИН. Она меня любит.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Что?
ПУШКИН. Она любит меня!
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Как скажете. (Пишет дальше) “Она меня любит,… но Баратынский говорит, что в женихах счастлив только дурак, а человек мыслящий беспокоен и волнуем будущим. (издевается) Доселе он я — а тут он будет мы”.
 
Председатель  смеется. Пушкин гневно на него смотрит.
 
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. “Шутка! Оттого-то я тещу и торопил; а она, как баба, у которой долог лишь волос, меня не понимала да хлопотала о приданом, чёрт его побери. Теперь понимаешь ли ты меня? Понимаешь, ну, слава богу!”
ПУШКИН. Наигрался?
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Вы сами просили.
 
Входит Настя.
 
НАСТЯ. Сказала ему. Ждет.
ПУШКИН. Хорошо... С дырочками письма… С дырочками… Что говорит? Ты спрашивала?
НАСТЯ. Говорит - везде холера, дороги перекрыты, выставлены карантины. Целая цепь. Со дня на день закроют Москву. Туда теперь от нас и за месяц не доехать.
 
Начинается пульсирующая, нервная музыка. (Совсем не Моцарт.)
 
ПУШКИН. Месяц! Проклятье! Надо собираться – пока не стало совсем поздно! Ступай, сейчас же будет ответ.
 
Настя уходит.
 
ПУШКИН. Хватит глупостей! Пиши.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Это зачеркнуть?
ПУШКИН (энергично).  Зачеркнуть?… Оставь. Пусть знает. Добавим еще несколько слов… “Здравствуй, душа моя, каково поживаешь, а я, оконча дела мои, еду в Москву сквозь целую цепь карантинов. Месяц буду в дороге по крайней мере. Месяц я здесь прожил, не видя ни души, не читая журналов. Прощай, душа моя; кланяйся от меня жене и дочери”… Все!
 
Берет письмо, сворачивает его.
 
ПУШКИН. Настя!
 
Та входит.
 
НАСТЯ. Слушаю, барин?
ПУШКИН. Возьми это, отдай.
НАСТЯ. Почтальон еще одно письмо для вас нашел.
ПУШКИН. От кого?
 
Настя протягивает письмо.
 
ПУШКИН. От нее! Так чего же молчали?! Почему он сразу не дал? Пьян, что ли?
НАСТЯ. Говорит, на дне сумки завалялось.
ПУШКИН. Завалялось! Пусть ждет!
 
Настя уходит. Пушкин читает. Пульсирующая музыка громче.
 
ПУШКИН. Я должен к ней ехать! Немедленно! Сейчас же!
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Вы не проедете!
ПУШКИН. Что ты предлагаешь?
МЕРИ. Ехать нельзя!
ЛУИЗА. Это безумие!
ПУШКИН. Что теперь?
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Ничего. Теперь ничего. Сами подумайте!
МЕРИ. Вы не должны так поступать!
 
Пауза.
 
ПУШКИН. Эх, Никита, Никита! Знать бы, что у вас там твориться?
МЕРИ. Верно! Спросите у Никиты. Он вам скажет.
ПУШКИН. Да. Скажет. За 500 верст!... Что бы он мне сказал, будь он здесь?
 
Пушкин замер, стоит посередине комнаты, думает. Появляется Никита справа у скамейки. Друг на друга не смотрят.
 
НИКИТА. Это не разумно, Александр Сергеевич. Ехать нельзя.
ПУШКИН (бормочет). Почему?
НИКИТА. Холера дошла до Москвы. От вас сюда пять карантинов. В каждом могут продержать по две недели.
ПУШКИН. Но возможно ли что-то сделать?!
НИКИТА. Народ ропщет, мятежи то здесь, то там – по всем губерниям.
ПУШКИН. Что мне до мятежей?! Не я туда чуму принес. Тьфу! То есть холеру!
НИКИТА. Дороги размыты, идет дождь.
ПУШКИН. Знаю, что дождь. Знаю! Только что с дороги!
 
Пауза.
 
ПУШКИН. Все равно нужно собираться.
ЛУИЗА. Зачем? Напишите ей!
МЕРИ. Она поймет!
ПУШКИН. Написать – напишу. Конечно! Немедленно!
 
Энергично садится к столу, пишет. Пульсирующая музыка. Фонограмма письма (Н. Н. ГОНЧАРОВОЙ 30 сентября 1830 г.)
 
ФОНОГРАММА.
“Я уже почти готов сесть в экипаж, хотя дела мои еще не закончены, и я совершенно пал духом. Мне только что сказали, что отсюда до Москвы устроено пять карантинов, и в каждом из них мне придется провести две недели, — подсчитайте-ка, а затем представьте себе, в каком я должен быть собачьем настроении. В довершение благополучия полил дождь и, разумеется, теперь не прекратится до санного пути. Если что и может меня утешить, то это мудрость, с которой проложены дороги отсюда до Москвы; представьте себе, насыпи с обеих сторон, — ни канавы, ни стока для воды, отчего дорога становится ящиком с грязью, — зато пешеходы идут со всеми удобствами по совершенно сухим дорожкам и смеются над увязшими экипажами”…
 
Фонограмма прерывается. Дальше Пушкин.
 
ПУШКИН. “Будь проклят час, когда я решился расстаться с вами, чтобы ехать в эту чудную страну грязи, чумы и пожаров, — потому что другого мы здесь не видим”…
 
Пауза.
 
МЕРИ (мечтательно). Она вас любит?
ПУШКИН. Что?... Конечно!
ЛУИЗА (улыбается).
Когда в объятия мои
Твой стройный стан я заключаю
И речи нежные любви
Тебе с восторгом расточаю,
Безмолвна, от стесненных рук
Освобождая стан свой гибкий,…
ПУШКИН. Прекрати!
ЛУИЗА (улыбается).
…Ты отвечаешь, милый друг,
Мне недоверчивой улыбкой;
Прилежно в памяти храня
Измен печальные преданья,
Ты без участья и вниманья
Уныло слушаешь меня...
ПУШКИН. Хватит, я сказал!
МЕРИ (Луизе). Перестань!
ПУШКИН (Луизе). Это не твое дело!
МЕРИ. Любит! Сказал же, любит!
ЛУИЗА. А что я? Это не мои слова!
 
Пушкин снова начинает писать.
 
ФОНОГРАММА.
“… Я в бешенстве. Наша свадьба точно бежит от меня; и эта чума с ее карантинами — не отвратительнейшая ли это насмешка, какую только могла придумать судьба? Мой ангел, ваша любовь — единственная вещь на свете, которая мешает мне повеситься на воротах моего печального замка. Не лишайте меня этой любви и верьте, что в ней все мое счастье. Позволяете ли вы обнять вас? Это не имеет никакого значения на расстоянии 500 верст и сквозь 5 карантинов. Карантины эти не выходят у меня из головы…”
 
Пауза.
 
ПУШКИН. Все! Нужно ехать! Более ждать нельзя!
НИКИТА. Для этого надобно получить разрешение на выезд из Болдина.
ПУШКИН. Разрешение?
НИКИТА. Пишите просьбу, Александр Сергеевич.
ПУШКИН. Без нее никак?
НИКИТА. Остановят на первом же разъезде.
ПУШКИН. Куда писать. Кому?
НИКИТА. Наверное в Нижний.
 
Пушкин быстро пишет. Широко расписывается.
 
ПУШКИН. Что дальше? Дальше-то что?! Сколько ждать ответа?
НИКИТА. Не знаю, Александр Сергеевич.
ПУШКИН (встает). Так!... Настя!
 
Входит Настя.
 
ПУШКИН. Вот еще отдай ему! Да пусть не потеряет! Вели закладывать кибитку.
НАСТЯ. Ее еще не распрягали.
 
Настя уходит. Пушкин решительно собирает рукописи со стола, кладет их в саквояж.
 
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Все-таки, едете?
ПУШКИН. Может ли быть иначе?!
МЕРИ. Надолго ли?
ПУШКИН. Не знаю. Навсегда!
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Счастливого пути.
 
Пульсирующая музыка обрывается. Пушкин уходит вслед за Настей. Председатель садится за стол, разглядывает забытый лист бумаги. Долгая пауза, тихо звучит Моцарт “Реквием”.
 
МЕРИ. Что там?
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ.
Глухой глухого звал к суду судьи глухого,
Глухой кричал: «Моя им сведена корова!» —
«Помилуй,— возопил глухой тому в ответ, —
Сей пустошью владел еще покойный дед».
Судья решил: «Чтоб не было разврата,
Жените молодца, хоть девка виновата».
ЛУИЗА. Смешно…
 
Мери всхлипывает. Пауза.
 
МЕРИ.
Наших деток в шумной школе
Раздавались голоса…
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. А дальше? Дальше что?
МЕРИ. Ничего. Дальше ни-че-го. Без него мы никто. Пустые слова.
ЛУИЗА. А он без нас?
 
Темнота. Музыка (Моцарт) громче.
 
Картина одиннадцатая
 
[i]Пушкин появляется из правой кулисы, устало садится на скамейку, кутается в плащ. Пауза. На сцене в разных углах