ОСТРОВОК (Тайна Болдинской осени) ПЬЕСА

тем тяжеле.
О русский глупый наш народ,
Скажи, зачем ты в самом деле...
Но за такое в острог!
МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК.
Авось, аренды забывая,
Ханжа запрется в монастырь,
Авось по манью Николая
Семействам возвратит Сибирь…
В острог, а потом в Сибирь!
МЕРИ.
Россия присмирела снова,
И пуще царь пошел кутить,
Но искра пламени иного
Уже издавна, может быть…
А вот еще: -
Друг Марса, Вакха и Венеры,
Тут Лунин дерзко предлагал
Свои решительные меры
И вдохновенно бормотал.
Читал свои Ноэли Пушкин,
Меланхолический Якушкин,
Казалось, молча обнажал
Цареубийственный кинжал.
Одну Россию в мире видя,
Преследуя свой идеал,
Хромой Тургенев им внимал
И, плети рабства ненавидя,
Предвидел в сей толпе дворян
Освободителей крестьян.
МЕРИ (шепчет). Печатать такое - самоубийство!
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Конечно. И он знает об этом.
ЛУИЗА. Он не боится ни острога, ни Сибири.
МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Верно. Если бы его однажды не сослали, он давно уже был бы там. Вернее, сначала на Сенатсткой, а потом в Сибири. В такой значит последовательности.
 
Пушкин подходит к креслу. Оглядывается. Не находит страницы.
 
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Верни ему.
 
Молодой человек собирает листы рукописи, бежит, кладет их в кресло, отходит. Пушкин берет рукопись, садится, замирает.
 
ЛУИЗА. Интересно, о чем он думает?
МЕРИ. Хочет что-то дописать.
МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Глава закончена.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Думает, что с ней делать. Ведь не зря он взял именно ее из толстой пачки.
МЕРИ. Что же он будет с ней делать?
ЛУИЗА. Сожжет!
МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Сожжет?
ЛУИЗА. Я пошутила.
МЕРИ. Идиотская шутка.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Почему нет? Если рассуждать логично. Он не может здесь оставаться вечно. Скоро вернется в Москву, в Свет. Отдаст на издание то, что написал. Потом женится - понадобятся деньги. Много денег! Такое не напечатают точно. Кроме того – дальше что? В Сибирь? С молодой женой? Захочет ли она? Захочет ли он?
ЛУИЗА. Тогда что тут раздумывать?
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Верно. Такое показывать нельзя никому. Изменить?
МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Менять он ничего не захочет. Когда государь посоветовал ему кое-что изменить в Годунове, пошел навстречу, Он был в ярости. Не изменил ни строчки.
МЕРИ. Что же дальше? В Сибирь?
ЛУИЗА. О, господи, неужели нельзя сделать все по-другому?! Человек влюблен. Он душой уже давно с ней, даже нас не замечает. Он думает только о ней, стремится в ту жизнь, хочет счастья! Так неужели этой главой себе все перечеркнет? Раз в жизни нельзя поступить разумно?!
МЕРИ. Он заслуживает счастье. Он столько к нему стремился.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ.  Все верно. Иногда лучше отрезать мизинец, чем всю руку. И не лезть в петлю головой.  Только…
МЕРИ. Что?
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Ты совершенно права! Счастье! Вот только,… неужели он сможет сделать это?
ЛУИЗА. Особенно сегодня…
 
Пауза.
 
МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Глава написана. Ему она больше не принадлежит. Теперь это сокровище, достояние. Он водил не просто пером - рукой Бога!
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Там каждое слово на вес золота.
МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Каждое – бриллиант.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Так что же?
МЕРИ. Он должен это сделать! Другого пути нет!
 
Пушкин проходит на середину сцены, кладет рукопись на пол. Идет к столу, берет подсвечник со свечой, возвращается, становится перед рукописью на колени. Свет меркнет. Он долго держит подсвечник в руке. Достает спички. Зажигает – не зажигается. Зажигает – не зажигается. Зажигает – не зажигается. Отбрасывает коробок. Пауза. Он смотрит в зал - во взгляде облегчение. В окне появляется Натали. Она бросает другой коробок, тот падает на пол рядом. Пушкин поднимает его, разглядывает, поднимает глаза кверху. Потом зажигает спичку, от нее свечу. Пауза. Ставит свечу на рукопись - музыка резко обрывается. Он стоит на коленях, смотрит на огонь… Вбегает Настя.
 
НАСТЯ. Барин! Барин! Александр Сергеевич! Дымом пахнет!... А что так в камине полыхает? Замерзли?
 
Подбегает, смотрит на свечу. Потом с изумлением на Пушкина.
 
НАСТЯ. Мама дорогая! Сколько бумаги почем зря?! А чернил?!
 
Темнота.
 
Картина пятнадцатая
 
Липовая аллея, нарисованная на падуге (висит за скамейкой), покрыта снегом. Звучит Моцарт. Тусклый свет. Пушкин за столом пишет. Прерывается.
 
ПУШКИН. Настя!
 
Входит Настя.
 
ПУШКИН. Писем не было?
НАСТЯ. Нет, Александр Сергеевич, не было. Вам что-нибудь нужно?
ПУШКИН. Нет.
 
Настя уходит. Музыка. Пушкин пишет. Заканчивает, широко расписывается, собирает рукопись, кладет ее на полку. Берет следующий лист бумаги. Думает. Снова пишет. Прерывается. Музыка тише.
 
ПУШКИН. Настя!
 
Входит Настя.
 
НАСТЯ. Что изволите, барин Александр Сергеевич?
ПУШКИН. Писем не было?
НАСТЯ. Нет, не было.
ПУШКИН. Почтальон не приезжал?
НАСТЯ. Не приезжал.
 
Настя уходит. Музыка. Пушкин пишет. Заканчивает, широко расписывается, собирает рукопись, кладет ее на полку. Берет следующий лист бумаги. Думает. Снова пишет. Прерывается. Музыка тише.
 
ПУШКИН. Настя!
 
Входит Настя.
 
НАСТЯ. Писем  не было.
ПУШКИН. Почтальон так и не приезжал? Может, случилась беда? Заболел, или помер, не дай Бог?
НАСТЯ. На днях мимо ехал, к нам завернул. Сказал – писем нет. Вам что-нибудь нужно?
ПУШКИН. Нет.
НАСТЯ. Калью на обед не хотите? Я приготовлю – как вы любите.
ПУШКИН. Нет.
 
Настя уходит. Музыка. Пушкин берет перо, пишет, потом отбрасывает его, ложится на диване на спину, смотрит в потолок. Темнота, лишь горит в подсвечнике свеча. Музыка “Реквием”.
 
ФОНОГРАММА (“Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы”).
Мне не спится, нет огня;
Всюду мрак и сон докучный.
Ход часов лишь однозвучный
Раздается близ меня,
Парки бабье лепетанье,
Спящей ночи трепетанье,
Жизни мышья беготня…
Что тревожишь ты меня?
Что ты значишь, скучный шепот?
Укоризна, или ропот
Мной утраченного дня?
От меня чего ты хочешь?
Ты зовешь или пророчишь?
Я понять тебя хочу.
 
Музыка затихает. Пушкин начинает ходить. Сосредоточенно думает. Потом садится в кресло. Фонограмма письма Плетневу (не позднее 29 октября):
 
ФОНОГРАММА.
“Ну уж погода! Знаю, что не так страшен черт, як его малюют; знаю, что холера не опаснее турецкой перестрелки, да отдаленность, да неизвестность — вот что мучительно. В конце того месяца писал я своим, чтоб они меня ждали через 25 дней. Невеста и перестала мне писать, и где она, и что она, до сих пор не ведаю. Каково? то есть, душа моя Плетнев, хоть я и не из иных прочих, так сказать, но до того доходит, что хоть в петлю. Мне и стихи в голову не лезут, хоть осень чудная, и дождь, и снег, и по колено грязь. Не знаю, где моя; надеюсь, что уехала из чумной Москвы, но куда? в Калугу? в Тверь? в Карлово к Булгарину? ничего не знаю”…
 
Появляется в окне Натали, она кладет на подоконник письмо, уходит. Он быстро подходит, берет его, читает. Пульсирующая музыка. Начинает говорить, энергично расхаживая по сцене (Н. Н. ГОНЧАРОВОЙ не позднее 29 октября 1830 г.):
 
ПУШКИН. “Милостивая государыня Наталья Николаевна, я по-французски браниться не умею, так позвольте мне говорить вам по-русски, а вы, мой ангел, отвечайте мне хоть по-чухонски, да только отвечайте. Письмо ваше от 1-го октября получил я 26-го. Оно огорчило меня по многим причинам: во-первых, потому, что оно шло ровно 25 дней; 2) что вы первого октября были еще в Москве, давно уже зачумленной; 3) что вы не получили моих писем; 4) что письмо ваше короче было визитной карточки; 5) что вы на меня, видимо, сердитесь, между тем как я пренесчастное животное уж без того. Где вы? что вы? я писал в Москву, мне не отвечают. Брат мне не пишет, полагая, что его письма, по обыкновению, для меня неинтересны. В чумное время дело другое; рад письму проколотому; знаешь, что по крайней мере жив, и то хорошо. Если вы в Калуге, я приеду к вам через Пензу; если вы в Москве, то есть в московской деревне, то приеду к вам через Вятку, Архангельск и Петербург. Ей-богу не шучу — но напишите мне, где вы, а письмо адресуйте в Лукояновский уезд в село Абрамово, для пересылки в Болдино. Скорей дойдет…”
 
Садится к столу, звучит Моцарт, Пушкин берет перо, начинает писать, потом ставит росчерк, очередную рукопись убирает на полку шкафа.
 
ПУШКИН. Настя!
 
Входит Настя.
 
ПУШКИН. Приготовь-ка мне калью.
НАСТЯ. Конечно, Александр Сергеевич.
ПУШКИН. Да с огурцом!
 
Темнота.
 
Картина шестнадцатая
 
Пушкин ходит по сцене. Робко входит Мери.
 
ПУШКИН. Где вы есть? Куда исчезли?
МЕРИ. Мы не хотели вам мешать.
ПУШКИН. Когда понадобились – вас почему-то нет!
 
Входят Председатель, Молодой человек, Луиза.
 
МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Вы много работали. Мы не хотели быть бестактными.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Пришел и наш черед?
ПУШКИН. Да. Кое-что я уже написал.
 
Луиза подходит к шкафу, где лежат рукописи.
 
ЛУИЗА. Вы не кое-что написали с момента нашей последней встречи.
МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК.  “Метель”. Чудесная большая повесть! “Cело Горюхино”. Стихотворения. Статьи… А вот и “Маленькие трагедии”! Нашу часть вы оставили напоследок.
ПУШКИН. Как просили.
ЛУИЗА. Мы готовы! Ноябрь уж наступил. Пожалуй, скоро вы, действительно вырветесь отсюда.
ПУШКИН. Очень на это надеюсь. А теперь за несколько дней я хочу дописать Пир.
МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Пир во время чумы.
ПУШКИН. Приступим.
МЕРИ. Я продолжу мою песнь…
 
Звучит Моцарт.
 
МЕРИ.
Если ранняя могила
Суждена моей весне —
Ты, кого я так любила,
Чья любовь отрада мне, —
Я молю: не приближайся
К телу Дженни ты своей,
Уст умерших не касайся,
Следуй издали за ней.
 
И потом оставь селенье!
Уходи куда-нибудь,
Где б ты мог души мученье
Усладить и отдохнуть.
И когда зараза минет,
Посети мой бедный прах;
А Эдмонда не покинет
Дженни даже в небесах!
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ.
Благодарим, задумчивая Мери,
Благодарим за жалобную песню!
В дни прежние чума такая ж, видно,
Холмы и долы ваши посетила,
И раздавались жалкие стенанья
По берегам потоков и ручьев,
Бегущих ныне весело и мирно
Сквозь дикий рай твоей земли родной;
И мрачный год, в который пало столько
Отважных, добрых и прекрасных жертв,
Едва оставил память о себе
В какой-нибудь простой пастушьей песне,
Унылой и приятной... Нет, ничто
Так не печалит нас среди веселий,
Как томный, сердцем повторенный звук!
 
Входит Настя. “Реквием” обрывается.
 
НАСТЯ. Вам письмо, Александр Сергеевич.
ПУШКИН. От кого? Впрочем, давай сюда, я сам посмотрю.
 
Берет письмо, про себя читает. Пульсирующая музыка. Пушкин нервно ходит.
 
МЕРИ. Мы вам не мешаем?
ПУШКИН. Что? Нет!
 
Продолжает читать.
 
МЕРИ.
О, если б никогда я не певала
Вне хижины родителей моих!
Они свою любили слушать Мери;
Самой себе я, кажется, внимаю,
Поющей у родимого порога.
Мой голос слаще был в то время: он
Был голосом невинности...
ЛУИЗА.
Не в моде
Теперь такие песни! Но все ж есть
Еще простые души: рады таять
От женских слез и слепо верят им.
Она уверена, что взор слезливый
Ее неотразим — а если б то же
О смехе думала своем, то, верно,
Все б улыбалась. Вальсингам хвалил
Крикливых северных красавиц: вот
Она и расстоналась. Ненавижу
Волос