Недостаток кислорода отбивает творчество и даже радость общения. Просто не стоит залазить выше четырех тысяч и все будет прекрасно. Наша гора была пятитысячником.
Мы поднялись, как только посветлело небо, молча и быстро собрались. К нам вернулся аппетит, и примус трудился над кастрюлькой с инопланетным концентратом.
Сидя на мешках, мы дули паром в морозном воздухе на горячее, аппетитно пахнущее желе, жить было хорошо. Ясная голова и отдохнувшее тело вселяли уверенность в силах.
Я натянул промерзшие ботинки и выбрался из палатки. Вскоре все были готовы, прошли ледовое озерцо и, задрав головы, оценили стенку. Это был самый сложный участок пути.
- Вроде вижу, как пройти, ну что, я пошел? - пожертвовал собой отважный Шурик, но Бездна убедила его пока не совершать подвиг. Ее я тоже не пустил. А в принципе можно бы было, учитывая неплохую подготовку, в том числе акробатическую, но что-то во мне запротестовало.
Я полез по узкому кулуару. Иногда в трещинах попадались старые крючья и я, конечно, пользовался ими, добивая молотком для надежности до чистого звона. Бездна наверняка не стала бы это делать: забито, значит можно пользоваться. Через некоторое время я оказался наверху, закрепил веревку за огромный выступ и крикнул вниз, что все готово.
Первой, очень быстро буквально взлетела Бездна. Я еле успевал выбирать веревку. Выбравшись, она по инерции боднула меня каской и обхватила руками чтобы не упасть.
Я заорал вниз чтобы не устраивали рекордов, а карабкались вдумчиво.
Вскоре все собрались вместе. Пройдя последний подъем по крутому ребру, я перепрыгнул с острого края скалы через трещину на снег и оказался на вершине. Здесь почти ничего не изменилось с прошлого раза. Один за другим все появились на небольшом куполе снега и усталым взглядом начинали скользить по сторонам. Они, конечно, были доволльны собой, но острота чувств притуплялась усталостью и гипоксией. Мы обнимались, Шурик что-то выкрикивал, Бездна устало, но счастливо улыбалась.
Потом выяснилось, что буквально все происходящее записывалось множеством регистраторов.
Мы некоторое время смотрели вниз.
Понятие красоты, конечно, субъективно. Для инопланетян все, что они сейчас видели, было необычным, но остроты переживаний не было.
Мы вытащили записку из железной трубы. Оказывается, до нас здесь был человек, совершивший свое одиночное трехсотое восхождение. Оставлять свою записку взамен не стали из уважения к ветерану. Пусть так и останется здесь этот трехсотый рекорд. Не писать же про восхождение группы наскоро натасканных инопланетян.
Посмотрев еще немного по сторонам и не ощущая ни особого воодушевления от достигнутого, ни яркости восприятия видов с этой высоты, мы почувствовали желание начать спуск. Вот всегда было так, совершенно не соответствуя восторженным легендам о восходителях с необыкновенными переживаниями на вершине. Конечно потом, уже внизу, все остро вспоминалось, и удивляла собственная отвага или, точнее, опрометчивость.
Без приключений добравшись до места ночевки, мы пошли дальше по гребню, продолжая описывать кольцо над ледником с инопланетным модулем. Несколько раз пришлось спускаться по веревке по отвесным скалам, пока не достигли огромного выпуклого снежного поля, которое называлось вершиной Южной Скрябина. Через некоторое время, почти сохраняя высоту, достигли вершины Северной Скрябина. Отсюда можно было начать спуск к модулю. Итого, инопланетяне посетили сразу три вершины траверсом, одна из них - высочайшая Киргизского хребта.
По крутой расщелине с осыпающимися камнями мы спустились к круто горбящемуся ледовому склону, по которому сливаясь в ручьи, бежала вниз талая вода. Здесь пришлось надеть кошки. Казалось, этот склон никогда не кончится. А кончился он довольно крутым обрывом.
Чтобы не терять время, решили и здесь спуститься по веревке. Мы были уже почти что дома и радость скорого возвращения снижала бдительность. Я последним совершенно беспечно слетел "спортивным" спуском, чтобы вытащить за собой сдвоенную веревку. Внезапно веревка перестала скользить в моей руке, и я ощутил себя летящим кувырком по склону. Когда мир замер, я просканировал себя мысленно, но, вроде бы, никаких серьезных повреждений, которые отдавались бы болью, не обнаружил. Тогда осторожно поднялся и убедился окончательно, что отделался лишь острым финальным переживанием. Никто из инопланетян, которые спускались ниже, этого моего полета не заметил. Так что я вернулся метров на шесть вверх, убедился, что никто не позаботился на конце веревки сделать узел, чтобы не улетать дальше, стянул веревку и, свернув ее, побежал догонять товарищей.
Уже в темноте мы подошли к кораблю, и поставили палатку на прежнем месте.
У меня еще никогда не было такого приятного восхождения. Мне не раз приходилось довольствоваться обществом новичков. Они с трудом вживались в новый для них быт, наслушавшись каких-то выдуманных традиций, противоречащих горной этике, то выпячивая свою личность, то чувствуя себя нерешительно. Инопланетяне же отличились взвешенностью и самообладанием. Никто из них не капризничал, не истерил. Я очень бы хотел быть среди таких людей. А чего стоила одна только тщеславная мысль, что я подготовил к восхождению группу инопланетян, и мы успешно преодолели сложный альпинистский маршрут!
На корабле страдающий от горной жажды экипаж напивался до барабанной упругости животов. Напрасно Джон напоминал, что емкость их желудков всего два литра.
Бездна откинулась на стуле напротив меня и от питья у нее обозначился красивый круглый животик.
Наконец она отдышалась, как-то странно посмотрела на меня и сказала:
- Мы улетаем завтра.
Ее взгляд был ясен и холоден, как если бы она уже приняла для себя выверенное решение.
Я погрустнел, хотя понимал, что это вот-вот случится, но оказался как-то не готов.
Она сдержано встала и вышла из комнаты.
“Ну и ладно”, - сурово подумал я и вздохнул. Взял стакан в руки и принялся пить мелкими глотками.
Вера издали посмотрел на меня, подошел и непринужденно сел рядом.
- Саша, - сказал он, - хочешь полететь с нами?
И я сразу успокоился.
- Хочу, конечно! - почти сразу ответил я, - Но не знаю... думал уже об этом. Я ведь буду у вас недоразвитой особью.
Вера улыбнулся и покачал головой.
- Не все так плохо! Конечно, будет трудно, но девятнадцать лет полета сделают свое дело.
- А можно будет как-нибудь предупредить мать?
- Можно, и ты же вернешься лет через сорок.
Я представал себе как узнает мать о моем отлете на такой огромный срок. Всю жизнь она будет думать, что там со мной. На работе придется сказать, что я не вернулся с гор, припрутся домой с соболезнованиями.
Нужно трезво оценивать ситуацию, в том числе и то, что Бездна только что продемонстрировала разумное отношение к питекантропу. Вера, кажется, это отлично понимает. Спросил меня, чтобы успокоить.
- Пожалуй, мне не стоит лететь с вами. Буду вспоминать! - я улыбнулся.
Вера молча кивнул головой.
- Эх, друг называется... - раздался разочарованный голос Корабля.
- Я вас никогда не забуду! - улыбнулся я, - Дадите мне фотки на память?
Было бы опасно хранить такое на Земле. Все же, мы выбрали несколько фоток инопланетян, так кадрированных, что в них не было ничего необычного.
- У тебя остается возможность принять окончательное решение. Это могло бы наполнить твою жизнь очень большой значимостью.
Пока мы разговаривали, почти все успели разойтись, готовясь к отлету поутру, и, наконец, я остался один. Я почувствовал усталость, но не физическую, скорее - опустошение, какое бывает, когда заканчивается что-то очень важное. Не хотелось ни думать, ни шевелиться.
Я сидел долго, и это становилось все мучительнее. Наконец появилась Бездна с лисой в руках. Та ворчала и лезла мордой ей в лицо.
- Пошли прогуляем зверя, - предложила она, и мы вместе вышли.
Из-за свежего снега было довольно светло. Мы брели, с хрустом наступая на заледеневшую крошку. Лиса жалась к ногам под порывами ветра, а вокруг горы смотрели на нас в молчаливом ожидании.
Мы остановились, и Бездна подняла на меня сверкнувшие зеленым огнем глазищи ночного хищника.
- У тебя такие большие и красивые глаза, светятся зеленым, - я ласково улыбнулся ей.
Не помню, как оказалось, что мы держим друг друга за руки. Не стало каких-то надуманных границ допустимого.
- Ну как последняя ночь на Земле?.. - спросил я, - Правда очень красиво?
Бездна чуть опустила голову в задумчивости, и я видел, что у нее в голове что-то творится, несмотря на обычную ее чуть ли не аскетическую сдержанность. Она заметно погрустнела, потом открыто посмотрела мне в глаза.
- Все, что я видела на Земле – чудесно! Даже самое ужасное - эпически неповторимое, настоящее. Это не однообразные конструкции корабля, неживые и замкнутые. Никакие симуляторы, не могут передать этой причастности к огромному миру... Я была ошеломлена, когда в первый раз вышла на ледник и увидела жгучее солнечное небо и горы.
Такой я ее еще не видел и этот вырвавшийся порыв откровения вызывал беспокойство.
- Конечно, ты столько лет летела в давно привычном окружении. У меня в детстве бывали такие ошеломления, когда неделю болел в кровати, а потом выходил на улицу.
Я улыбнулся ей, но видел, что мои слова были не о том, что она пыталась мне чуть ли не выкрикнуть.
Она посмотрела на меня жалобно.
- Я не хочу улетать, - прошептали ее губы. В глазах заискрились звезды, и тонкая рука задрожала в моей. Бездна стояла одна между двух миров и с каждой секундой становилась все беззащитнее. Я прижал ее к себе, и она доверчиво положила голову мне на грудь.
- Можно, я останусь?..
Мне стало немного страшно и слегка кружилась голова от того, что она сказала. Она посмотрела на меня. Мы глупо улыбались и совсем не хотелось думать, что же нужно теперь делать.
- Это ведь не так грустно, как жить в глухом лесу в избушке из твоего рассказа?.. - она улыбнулась, - Земля - это первое, что я увидела после корабля, - шептала Бездна, опять уткнувшись носом в мою грудь, - я не знала ничего подобного! Это было чудо. Я хочу, чтобы Земля была моей родиной... Здесь многое произошло! Я столько узнала, и главное... я встретилась с тобой... - Бездна подняла голову и посмотрела на меня снизу вверх.
- Да, Бездна... Я бы очень хотел быть с тобой...
Она облегченно разулыбалась.
- Нужно что-то делать... Нужно сказать маме!
Мне не верилось, что можно успеть что-то сделать и вообще нужно что-то делать, но я пошел с Бездной на корабль, затаив надежду.
Около тамбура мы встретились с Наташей. Она собиралась выходить. Увидев нас, она моментально все поняла, приоткрыла было рот, чтобы что-то сказать, но так и осталась стоять. Бездна прижалась к ней и вдруг разревелась. Совсем как в старинных новеллах. Но не так, как это я видел у земных девочек или женщин, что-то незнакомо-чужое опять сквозило во всем этом, но уже нисколько не настораживало. Я только думал, насколько многое предстоит пережить.
Наташа со вздохом взглянула на меня.
- Ну и хорошо. - тихо сказала она довольно спокойно, - Пойдем-ка со мной!
Я снова остался один. Мне казалось, что все прекрасно все видят и деликатно стараются не обращать внимание, занимаясь своими делами.
Примерно через час меня кто-то похлопал по плечу. Я
