Обошлось!

     Официантка почему-то выбрала меня, одиноко сидящего в глубине аэропортовского ресторана. Это удивило, поскольку здесь я засиживался редко. Лишь пару раз в году, на часок, другой. И всегда по одной причине – транзитное ожидание ашхабадского рейса.
     Из Домодедово таких рейсов отправлялось пять или даже семь за сутки, вроде бы достаточно, но мне всякий раз приходилось летать без брони. Иначе говоря, меня здесь не ждали! Хотелось бы иного, но для получения брони транзитные билеты следовало заказывать заранее, хотя бы за два-три дня, что мне не удавалось принципиально. Оно и понятно. Со своей службы я всегда срывался внезапно, еще вчера не зная о счастливой перспективе.
     Кому-то это придётся пояснить. В то далекое время (далёким оно кажется только нынешней молодежи, но не тем, кто жил тогда) не было компьютерных сетей, связывающих все аэропорты страны, потому согласование брони с другими аэропортами осуществлялось по телеграфу и занимало много времени. А без брони в пункте пересадки приходилось рассчитывать лишь на свою удачу в общей очереди транзитников.
     Где пряталась та удача? Да всё было просто! Счастливчикам ее выдавали прямо в билетной кассе. Но для остальных пассажиров она держалась в руках милых женщин в синей форме Аэрофлота, регистрировавших пассажиров и их багаж непосредственно перед вылетом. Вот тем остальным и приходилось перед каждым очередным рейсом, уже готовящимся к полёту, битый час отираться у стойки для регистрации. И приходилось физически оттеснять конкурентов! Всеми правдами и неправдами. Пускаясь во все тяжкие лишь для того, чтобы обратить на себя внимание всесильной в наших глазах регистраторши. Чтобы она запомнила, чтобы втереться в ее доверие, используя всё своё обаяние, чтобы выбрала и сделала счастливчиком именно тебя.
     Проблема была нешуточной. Всем хотелось улететь немедленно! Даже тем, кто вполне мог не спешить. И если уж мест в билетной кассе не оказалось, а это во многих случаях являлось нормой, то приходилось уповать либо на чьё-то опоздание к вылету, либо на ликвидацию обязательной, но часто ненужной именно на этот рейс брони для всяких там депутатов Верховного Совета, представителей Совмина, больших директоров, служащих КГБ и прочих деятелей, возвышенных над нами, простыми смертными, во всём и, особенно в том, что называется дефицитом.
     В деле выбивания законного места в самолете у часто летающих выработалась некоторая тактика. Начинать штурм стойки следовало только после того, как по аэропорту разнесётся милый радиоголосок. Он извещал о начале регистрации на желанный рейс и сообщал номер стойки, у которой начнётся регистрация. До этого даже самые милые женщины в синей форме, и даже те из них, которые были преисполнены необъяснимым желанием помочь именно вам, не имели документов для обработки рейса. Стало быть, помочь никому не могли!
     Потому понятно что, как только объявлялся нужный рейс и номер стойки, именно к ней, опережая друг друга, ломились все, даже те счастливые пассажиры, которые уже имели билеты с проставленным номером места в самолёте. Их-то лишить места никто не мог, но и они опасались, как бы их далеко не оттеснили от стойки эти транзитные «бесправные пассажиры».
     Правда, транзитные часто были с маленькими детьми, чем вызывали дополнительное сочуствие женщин в синей форме! И нередко они держали в руке срочные телеграммы чрезвычайного содержания, дающие им право получить место в первую очередь. Как бы там ни было, но у транзитников в их билетах отсутствовали важнейшие в этой ситуации номер рейса и номер места в самолете. И это обстоятельство держало их в подвешенном состоянии.
     Понятное дело, что каждый пассажир, находящийся в "подвешенном" состоянии задавал себе один и тот же вопрос: "А если не улететь сейчас, то когда же?" Но этого никто не сообщал! Этого никто не обещал! В крайнем случае отвечали: "Есть расписание! Смотрите сами!"
     А что толку в него смотреть, если именно ваш вылет мало зависит от расписания, а более всего – от воли случая!
     На все вопросы в кассах, в справочных бюро и от любых должностных лиц беспокойные транзитники всегда получали вежливый, но бесполезный ответ-совет: «Подходите! Если будут места, мы вас обязательно отправим!»
     Потому транзитники, надеясь только на себя, всеми силами и средствами, забывая о вежливости и чужих приоритетах, старались удержаться у стойки, вцепившись в нее, чем только могли. Ведь близость к стойке сокращала не только расстояние до всемогущей королевы в синей аэрофлотовской форме, но в некоторых случаях усиливала и ее благосклонность. Допустим, если вы ни кто-то там иной, а сам Ален Делон или хотя бы Михаил Боярский, то у вас в кармане уже есть очевидный козырь. Ещё бы! Вы же любимец многих женщин, а всякое женское сердце - отнюдь не камень!
     В общем, транзитники всегда ждали, напрягаясь и беспокоясь или, впадая в транс от безысходности и надеясь, в большинстве своём напрасно… Кто-то толкался локтями, грубо оттесняя остальных. Кто-то интеллигентно отступал; кто-то молча сопел, внимательно отслеживая развитие ситуации и подбираясь к стойке тихой сапой; кто-то бурчал, размахивал руками и возмущался… Но все были во власти не справляющегося с непомерным пассажиропотоком Аэрофлота. Правда, конкурентов у него не было! Все мы летали (могли летать) только самолетами Аэрофлота! Конечно, если  не являлись военными летчиками или очень важными государственными персонами.
     Кстати, можно бесконечно ругать Аэрофлот, но ни одна иностранная компания не могла с ним сравниться в количестве облагодетельствованных пассажиров! Аэрофлот был самой крупной, самой могучей, но и самой штурмуемой компанией в мире!
     Между тем, все транзитники только и ждали, когда же королева с серебристой птичкой Аэрофлота на лацкане форменного пиджачка, управившись с последним пассажиром, изначально обладающим своим законным местом в самолёте, наконец, устало, но милостиво протянет руку именно к ним и, тем самым, решит их судьбу заветными словами:
     – Давайте ваш билет! 
     С этого момента вы обретали законное аэрофлотовское право воспарить над окружающими! А королева торопливо что-то черкнёт в билете, проставив номер рейса и места, оприходует ваш багаж, прикрепив к нему бирку с номером, и тогда вы на правах избранного обретёте полную уверенность в ближайшем будущем и сольётесь с остальными пассажирами заветного рейса. И сможете расслабиться. И сможете в сторонке и без нервов дожидаться объявления о начале посадки в самолёт, ставший на несколько часов в какой-то степени и вашим.
     Ну, а если всё получилось иначе?
     Тогда вам не позавидуешь! Тогда придется дожидаться следующего рейса (когда он будет?) и повторно испытывать судьбу, и опять, конечно, не будучи уверенным в успехе. А успеха придется ждать, возможно, ещё несколько часов, а иногда и день, и ночь.
     Именно такое время бессмысленного, но тревожного ожидания мне и приходилось убивать в аэропортовском ресторане. Оно и понятно, заняться чем-то, отвлекающим от насущных проблем, мешало нервное напряжение. Разумеется, можно было почитать журналы, коих в продаже – на любой вкус, или заготовленную заранее книгу. Или можно было тупо глазеть в подвешенный под потолок телевизор. Можно было, в конце концов, бесцельно шататься по просторному и многократно вылизанному зданию вокзала или выйти на улицу. Можно было даже пройтись в виднеющуюся вдали березовую рощу.
    Всё можно! Если бы не нервозность! Если бы не внутреннее беспокойство и отсутствие ответа на вопрос, скоро ли всё это закончится вылетом отсюда?
     Уходящее напрасно время короткого отпуска чрезвычайно напрягало психику, ведь в Ашхабаде жила моя невеста, пред которой я всегда появлялся нежданно-негаданно, сам не зная, когда моё авиапутешествие завершится. В общем, время мне предстояло убить, а психику расслабить. И потому обычно, уже достаточно измученный ожиданием, я оставлял два-три последних часа перед регистрацией, чтобы отвлечься от всего надоевшего в ресторане. Всё-таки некое разнообразие! Заодно удавалось изысканно подкрепиться перед полетом и успокоить нервы хоть слегка осмысленным занятием. Салатик «московский», осетрина жареная фри с хрустящей картошечкой и триста красного вина давно стали моим традиционно расслабляющим заказом.
     
     И как только я приступил к своей трапезе, меня встряхнул доверительный шепот сильно встревоженной официантки:
     – Вы что-нибудь слышали? – спросила она, чуть склонившись ко мне.
     – А разве должен? – улыбнулся я в ответ, не догадавшись о причинах ее тревоги. – Признаюсь только вам, что теперь меня ничего не интересует, кроме объявления о начале регистрации на ашхабадский рейс. Остальное я пропускаю мимо ушей!
     – Да, да... Но какой-то самолет только что не дотянул до полосы… И он пылает… Там видно… – она кивнула в сторону огромной стеклянной стены ресторана, обращенной к летному полю.
     Я повернул голову в указанном направлении. В оконных стеклах отражались только яркие люстры ресторана. Различить что-то снаружи мне не удалось. Чтобы не вызывать панику у посетителей, я неспешно приблизился к задрапированному окну. Две взлетные полосы мерцали бусинками сотен фонариков, выстроившихся в убегающие вдаль шеренги. На горизонте они сливались в точку. Но с высоты ресторана, устроенного в центральной части гигантского здания вокзала, я разглядел значительно больше.
     К концу полосы, охватывая аэровокзал слева и справа, мчались с включенными «мигалками» десятки автомобилей. Пожарные и «Скорые помощи» неслись к точечному на вид пожару, резко выделяющемуся на фоне угольно-черного неба.

     *
     Давным-давно, еще в незабвенном Советском Союзе, о летных происшествиях и, тем более, о любых авиационных катастрофах население официально не извещали. Никогда! Люди, разумеется, догадывались, что трагедии иногда случаются, но мало кто мог знать нечто конкретное, связанное, разве что с личным опытом или с опытом хорошо знакомых людей, а не с досужими домыслами тех, кто всего-то желает взбудоражить каких-то слушателей. Потому и летали мы, в большинстве своём, без особой тревоги за свою жизнь.
     В той же недостаточной мере был осведомлён о авиапроисшествиях и я, хотя лично знал человека, выжившего после особенно тяжелой авиакатастрофы. Тогда на взлёте рухнул Ту-104, вылетавший из Москвы в Одессу. Подробности мой знакомый, директор НИИ, замом которого тогда работал мой отец, не рассказывал никому. Да и расспрашивать директора никто не решался! А мой отец знал лишь то, что директор после очередного совещания в министерстве рассчитывал вернуться домой именно тем неблагополучным самолетом. И он всё же вернулся в Одессу, однако только через день. И поездом. Причем даже к отцу обратился с единственной просьбой:
     – Не расспрашивай меня, Иван Иванович, ни о чём! Рассказывать о том, что там происходило, всё равно никто и никогда не станет! И я не могу об этом... 
     Уже через пару лет, посещая могилу своего деда на одном из одесских кладбищ, на правой стороне главной аллеи я