книги с полки на полку, время от времени неодобрительно качая головой.
— Господин Рюкен, — тихо позвала Рене.
Призрак обернулся. Его лицо, прозрачное и немного размытое по краям, исказилось — то ли от удивления, то ли от недовольства. Он явно не любил, чтобы на него смотрели и, тем более, окликали по имени.
— Мы принесли то, что вы искали, — сказал Сиэль и протянул призраку книгу.
Призрак уставился на тёмно-синий переплёт. Его прозрачные глаза за стёклами очков расширились. Он шагнул вперёд, протягивая руку, и Сиэль почувствовал лёгкое холодное дуновение, когда призрачные пальцы коснулись обложки.
— Это она… — голос призрака был очень тихим и немного скрипучим, как будто звучал сквозь помехи в телефоне. — Я так долго этого ждал.
— Вы дали её Лилибет Гритткопф больше полувека назад, не правда ли? — мягко произнесла Рене. — Она не вернула её не потому, что забыла. Она хранила эту книгу в память о вас.
Призрак поднял на Рене взгляд.
— Значит, она помнила? — спросил он шёпотом.
— Она помнит до сих пор, — кивнул Сиэль. — И она просила передать вам спасибо. За всё.
Призрак ничего не ответил. Он взял сборник обеими руками и прижал к груди. Его фигура начала меняться, как будто становилась менее прозрачной, более живой и плотной на вид.
— Я так боялся, что Лилибет забудет, — сказал он. — Что эта книга, которую я дал ей с такой надеждой, просто исчезнет. Я боялся, она не узнает, что я…
— Она знает о ваших чувствах, — сказала Рене. — Просто поняла это слишком поздно.
Призрак улыбнулся. Улыбка получилась очень печальной, но это была светлая печаль.
— Спасибо вам, — сказал он. — Вы даже представить себе не можете, что вы для меня сделали.
Он оглянулся на стеллажи. Потом перевёл взгляд на стол, где лежала стопка книг, приготовленных к выдаче. Подошёл, поправил — совсем немного, чтобы они лежали ровнее. Положил на стол сборник.
— Прощайте, — прошептал он и начал медленно таять.
— Прощайте, господин Рюкен, — ответил Сиэль. — Она скучает по вам. Надеюсь, вы однажды встретитесь.
Призрак исчез. В библиотеке стало совсем тихо. Только где-то в читальном зале вдруг упала книга.
Фрау Цайхен вздохнула. Всё это время она стояла в дверях и боялась пошевелиться.
— Получилось, — сказала она. — У вас получилось.
— Главное, что теперь господин Рюкен обретёт покой, — произнесла Рене.
Она посмотрела на книгу, которая осталась лежать на столе. Тёмно-синий переплёт, пожелтевшие страницы.
— Что нам с ней делать? — спросила она.
— Думаю, вы можете вернуть её фрау Гритткопф, — сказала фрау Цайхен с улыбкой. — Библиотека как-то обходилась без неё всё это время, а для фрау Гритткопф в ней заключена целая жизнь.
Сиэль осторожно взял книгу и провёл пальцем по корешку. Сборник любовной лирики. Самая обычная книга, каких сотни. Но сколько же в ней было спрятано — невысказанных слов, несбывшихся надежд, неслучившегося счастья.
— Я думаю, их историю обязательно нужно рассказать, — произнёс Сиэль.
— И кто же этим займётся? — спросила фрау Цайхен.
Сиэль улыбнулся.
— Я. Во время субботних чтений. Если вы, конечно, разрешите провести их здесь, в библиотеке.
Фрау Цайхен всплеснула руками.
— Это будет просто чудесно! Чтения в библиотеке, с живыми картинками... У нас соберётся полгорода!
Сиэль слегка поморщился. Перспектива того, что ему придётся выступать перед таким количеством слушателей, честно говоря, не слишком его радовала. И даже пугала. Но ради истории фрау Гритткопф и господина Рюкена можно было и потерпеть.
Придя домой, он первым делом выпустил уставшую Маргариту из переноски, которая тут же забралась на подоконник и уставилась на Сиэля с осуждением.
— Прости, что так долго, — сказал Сиэль, опускаясь в кресло. — У нас было очень важное дело, ты же знаешь.
Маргарита повела ушами. Выражение её мордочки ясно говорило, что её мало интересуют важные дела и влюблённые призраки, в отличие от сытного ужина.
Сиэль вздохнул и пошёл на кухню. В холодильной камере, к счастью, оставались булочки с кремом — те самые, что он купил вчера утром. Он съел две, подумал — и съел ещё одну. Потом достал кастрюлю с котлетами и поставил на плиту разогреваться. Сиэль никак не мог научиться есть блюда в правильном порядке. Маргарита получила порцию салата и щедрый кусок эклера.
После ужина Сиэль уютно устроился в кресле, укрывшись пледом и любуясь золотистым светом фонарей в окне. Он подумал о Михаэле Рюкене и Лилибет Гритткопф. О книге, которая столько лет хранила их тайну. И о том, как важно говорить то, что чувствуешь, пока не стало слишком поздно.
Потом он взял со столика недочитанный мистический роман и открыл его посередине. Маргарита перебралась поближе и уткнулась носом ему в бок. Сиэль погладил её по спинке и приступил к чтению.
Где-то в Квартале Негаснущих Фонарей ярко светил главный фонарь. В Музее Странных Вещиц бродил по залам чудаковатый Смотритель, беседуя сам с собой и пересчитывая экспонаты, а в зале марципановых планет кружилась Аквамарина, думая об Александре, у которого сегодня вечером было выступление в цирке… И в небольшом особнячке на пятой улице Квартала Цветущих Роз сидела у окна очень старая женщина и вспоминала любимые стихи, которые когда-то читал ей человек, так и не решившийся признаться в своих чувствах.
Сиэль дочитал главу и посмотрел на крольчиху.
— Знаешь, Маргарита, — сказал он задумчиво, — иногда мне кажется, что самая сильная магия — та, что живёт у людей в душе. В любви, которая не умерла даже через полвека. В благодарности, которую пронесли через всю жизнь. И в самой памяти.
Маргарита лишь согласно повела ушами.
Минула неделя. В библиотеке всё было спокойно. Фрау Цайхен позвонила Сиэлю и радостно сообщила, что книги стоят на своих местах, призрак больше не появляется, а читатели отмечают, что стало как-то особенно уютно.
— Я даже поставила цветы на стол, где он в последний раз поправил стопку книг, — сказала она. — Белые розы. Мне кажется, ему бы понравилось.
Аквамарина прислала открытку из Музея Странных Вещиц — на ней был изображён белый дракон, похожий на того, которого она рисовала для детских чтений. На обороте было написано: «Жду в гости. А.». Сиэль убрал открытку в ящик стола, где уже лежал вечный пропуск в Музей Странных Вещиц.
Клара забегала каждый день — помогала раскладывать книги, расспрашивала про призрака, просила ещё раз рассказать историю Михаэля и Лилибет. Сиэль рассказывал, каждый раз добавляя какие-то новые детали, и Клара слушала, затаив дыхание.
— А можно, я тоже приду на чтения в библиотеке? — спросила она однажды.
— Конечно, маленькая Клара. Вы будете самой почётной гостьей.
— А можно, я буду сидеть в первом ряду?
— Конечно.
— И принесу пирог?
— Если ваш дедушка разрешит.
Клара сияла.
Субботние чтения в библиотеке прошли с огромным успехом. Аквамарина, как обычно, нарисовала иллюстрации — очень трогательные, с прозрачным призраком, переставляющим книги, и старой женщиной, читающей у окна сборник стихов. Рене принесла большой флакон волшебных чернил — и призрак махал детям рукой, а женщина улыбалась и переворачивала страницы.
Когда Сиэль закончил историю, в зале воцарилась тишина. А потом все зааплодировали. Дети хлопали очень громко, взрослые — сдержаннее, но по их лицам было видно, что история тронула их до глубины души.
Пожилая дама в первом ряду вытирала глаза платочком.
— Как будто про меня, — шепнула она соседке. — Я была влюблена в одного человека, и мы очень много говорили о книгах, но я так ему и не призналась. А потом было слишком поздно. Я даже не знаю, любил ли он меня.
— Полагаю, что любил, — ответила её соседка.
После чтений к Сиэлю подошла фрау Цайхен.
— Спасибо вам, — сказала она. — Для нас это очень много значит. Для библиотеки и лично меня. И вообще для всех людей, которые, как мы с вами, любят книги.
Сиэль оглядел зал, полный слушателей, которые любили его истории, любовались ожившими иллюстрациями и верили в чудо. И вдруг подумал, что, наверное, всё-таки не зря когда-то переехал в Цукербург.
Рене захотелось его проводить. Они вместе сели в трамвай. Сиэль вставил затычки, чтобы не слышать радио (по всей видимости, оно почему-то не играло только в трамвае дальнего следования), поэтому они сидели молча. Рене прижалась к нему. Сиэль смотрел в окно на проплывающий мимо вечерний город; фонари уже зажглись, и было очень красиво.
Он ехал домой, к своим книгам, к Маргарите; обратно в спокойную, упорядоченную и привычную жизнь, в которой всегда будет место для чудес.
