Кость со стола.

ультрафиолетового излучения, и гаммарентгеновская камера. В последней два манипулятора удалили наконец из ноздрей Джона оба фильтра, чётким движением отправив их туда же, куда всё «добытое» – в лабораторию. Третий и четвёртый манипуляторы затолкали Джону в ноздри головки распылителей, и пшикнули традиционно вонючим и липким реагентом, призванным добить в бронхах и лёгких остатки тварей, могущих туда попасть из наружного воздуха планеты.
Джон расчихался. Замёрз, что ли? Раньше такого не случалось.
Дрона он уложил в «саркофаг» – силиконовую конструкцию-ложе, где подключаемые через иглы и разъёмы системы введут тому положенную порцию пищи, проверят давление, пульс, функции печени и прочее такое – всего двести пятнадцать показателей.
Ему было приятно, что не подкачавшего сегодня бедолагу соответствующим образом подкормят, напоят, вылечат и успокоят, усыпив. И через восемнадцать часов этот «неповреждённый» дрон будет как огурчик: снова готов к покорению неизведанных пространств.
Отключил своё сознание от дрона Джон уже сам.
После чего уже техники-лаборанты отключили его и извлекли из трехкольцовой конструкции моделирования псевдопространства. При этом они даже почти не ворчали и не ругались, что от его едучего пота, дескать, разъело разъёмы-электроды, а загубник дыхательного прибора нужно держать нежней, а то опять придётся прогрызанный в пылу азарта насквозь, менять.
Джон помалкивал, про себя посмеиваясь. Он знал, что эти двое – его ярые фанаты. Как, собственно, и фанаты всех, кто летает вниз в числе первых разведчиков. И что они нагло делают ставки в абсолютно запрещённом и нелегальном тотализаторе: сколько продержится очередной кандидат! И что втихаря от начальства они просматривают позже записи миссий, чтоб узнать, где и на чём оператор их дрона прокололся.
Доктор Гарибэй сидел для разнообразия в кресле за своим столом, когда Джон вошёл. Но он встал:
– Капрал! Мои поздравления. Честно скажу: не ожидал, что из вашей-нашей затеи что-то путное выйдет. Хотя… Не поручусь, что если бы вас эта хрень цапнула, вы бы не отправились снова… – док не договорил, воздев глаза к потолку.
Джон усмехнулся:
– Спасибо за бодрящие напутствия и оптимистичные прогнозы, док. Лучше сознайтесь: вы просто рады, что не придётся выплачивать за порчу казённого имущества из своей зарплаты!
– Ну… И это, разумеется, тоже. Но вообще-то я рад. Видеть вас живым. И невредимым. – док протянул руку. Джон не без удовлетворения её пожал:
– Готов спорить на эту самую свою чёртову новую зарплату, что никаких опасных для человека плазмодиев, или, там, бацилл, в дурацком червяке не найдут!
– Хм-м… Пари звучит заманчиво… Но я всё же воздержусь! Я же – типа, учёный! А учёные руководствуются не предположениями, а фактами!
Так что подождём известий из лаборатории доктора Ваншайса!
 
 
На КП Джона приветствовали почти весело. Выглядевший весьма умиротворённо и удовлетворённо майор Гульерме Гонсалвиш, после того, как Джон по всей форме отдал положенный рапорт, пожал ему руку, и даже почти по-отечески похлопал по спине:
– Отличная работа, капрал! Наши умники из лаборатории доктора Ваншайса уже всё прошерстили.
Нет в крови паразита, а, следовательно, и у моржей – никаких возбудителей. Ну, вернее, они там, конечно, есть. Но – только такие, какие укладываются в общую стандартную схему. Любой Новы. И отлично нейтрализуются нашими стандартными наборами!
Так что поздравляю ещё раз: вы помогли совершить принципиальное открытие: особо опасны для человека именно удобные для заселения регионы центрального континента.
– Но погодите, сэр! – Джон вовсе не был так в этом уверен, – Есть же ещё континенты, вернее, большие острова у северного полюса? И – восточный малый?
– Да. Они есть. Но мы решили отправить вас в следующую миссию вовсе не туда.
Майор помолчал, очевидно пытаясь спровоцировать Джона на наводящий вопрос. Но Джон только моргал, терпеливо ожидая. Майор не утерпел:
– В следующую разведку вы, капрал, отправитесь на остров Париса. (Ну, это наша милая шутница, доктор Сесилия Боэль, его так назвала. Потому что уж больно сверху напоминает профиль какого-то там древне-греческого красавца.) А расположен этот остров на озере, в самом центре местной Евразии.
Вот и посмотрим, смогли ли туда добраться наши неизвестные, но коварные враги со своими болезнями и ядами!
А сейчас – свободны на двое суток. Даю вам дополнительный выходной. А, да: зайдите в кассу, там вам выписана премия.
За проявленную сообразительность и… Исключительную храбрость!
 
 
Добрались ли враги до острова Париса, Джону предстояло узнать в следующую рабочую смену. Поэтому он воспользовался предоставленным ему двухдневным отдыхом, чтоб действительно – «отметить» своё новое внеочередное воинское звание.
Потому что тянуть с этим – во-первых смысла не видел, а во-вторых – «не соответствует традициям Подразделения!»
«Отмечание» происходило в баре Подразделения, который в собственно бар превращался после восьми вечера, успешно выполнив основную функцию – воинской столовой. И оно ничем не отличалось, в принципе, от тех восьми застолий, в которых Джон успел за время службы поучаствовать. Пить на таких мероприятиях полагалось неумеренно, а есть – исключительно для того, чтоб не пить натощак. И, само-собой, чтоб не пачкать ещё и блевотиной полы помещения, когда начнётся драка.
А без доброй драки действительно никогда не обходилось. Обычно её начинали те, кто зубоскалил над «отмечавшим» подразделением: как давно понял Джон, частично – из зависти, а частично – в силу тех же традиций.
Если воинское подразделение долгое время не участвует в боевых действиях – ему так или иначе надо дать выход накопившейся агрессии!
А заодно и полечиться от… скуки!
Приколы, разумеется, прозвучали, и драка, разумеется, состоялась.
На этот раз, правда, имелись два основных отличия от «стандартной процедуры»: платил за всё выпитое Джон. И ещё – как-то подозрительно быстро накачавшийся сержант Трибунстон успел высказать Джону ту немудреную мысль, что капрал Шипперс ему никогда не нравился: «он же, скотина волосатая, карьерист, и тупица, ну, ты же понимаешь, что я хочу сказать?!»
Джон, разумеется из слезливых объятий сержанта выбраться не спешил, и на все то ли действительно пьяные, то ли – провокационные (Чтоб послушать, не выболтает ли новоиспечённый капрал чего стратегически важного про себя!) откровения, только кивал и поддакивал, что на некоторое время спасло его от участия в уже начавшейся драке.
Но когда кто-то из соседнего взвода приложил стулом рядовому Омуро из их отделения, и тот грохнулся прямо на их столик, не вытерпел и сержант: с криком «Ах ты ж гад! Наших – бить?!» он сделал разошедшемуся не на шутку трезвому, и поэтому особенно сердитому блондинчику ловкую подсечку, после чего оседлал упавшего мужчину, и принялся вколачивать в «наглую рожу» подобающую манеру поведения по отношению к их взводу.
Джон к этому моменту уже успел сам нанести с десяток ударов и увернуться от пары летающих по залу стульев, не говоря уже о получить и в «торец», и в рёбра, и даже пинка в зад. И взаимоприятная драка оказалась уже в полном разгаре, когда в помещение бара вломился вызванный барменом дежурный патруль.
Всех разгорячённых драчунов – что «отмечавших», что не отмечавших – «успокоили» электрошокерами, сетями, и аэрозолями. После чего препроводили на полковую гауптвахту, где рассовали по одиночкам (во избежание продолжения приятного времяпрепровождения) клетушек-конур. Где на жёстких голых нарах порезвившимся и сбросившим стресс с помощью традиционного махания кулаками военнослужащим предстояла ночь «холодной», (Однако – не ниже плюс пятнадцати! Чтоб, стало быть, не простудились!) и утренний разбор на полковом суде. С не менее традиционными наказаниями – то есть, парой суток ареста, а затем – нарядами на кухню и вычетами из зарплат. За нарушение соответствующих подпунктов Воинского Устава, и на компенсацию бару за порчу его казённого имущества.
Но если честно – никто никого никогда особенно сильно не наказывал.
Потому что начальство и само всё отлично понимало. И учитывало предписания штатных психологов. Для этого на крейсере и базировался помимо бара и штатный бордель. С вольнонаёмными профессионалками. Которые каждый год сменялись – во избежание, так сказать, никому не нужных «длительных», или «серьёзных» отношений.
Полёживая на нарах, Джон думал, что ему повезло: он озаботился заранее пройти за перегородку бара-столовой, и там, на камбузе, разжиться куском сала с добрую половину ладони. Сало Джон съел с хлебом и горчицей. И это позволило ему пить как все – то есть, неумеренно, а вот пьянеть – куда медленнее.
Так что он не без интереса прослушал и прочувствовал все стадии «отмечания», выразившиеся на этот раз как всегда в тостах: от того, что, как, оказывается, все его зауважали, потому что сразу почувствовали в нём «большой потенциал», (Это – в начале!) до – «какая же ты всё-таки хитро…опая и пронырливая скотина! Чтоб тебя ксеноморфные глисты сожрали!» (Ну, это уже в конце, и – от старослужащего: рядового Эдди Лэнгфорта, которому до отставки осталось три года.)
И шутки и не- шутки говорили только об одном.
Что по-настоящему за него порадуется только мать. Да и то,