Спецподразделение 21/17. (Да здравствует Герберт Уэллз!) Часть 2. Меч обнажён!

нашего. Спрятался этот лох там, в оборудованной Михаилом Павловичем подсобке, где тот держит старые запчасти от своей почившей в бозе ещё пятнадцать лет назад восьмёрки. Причём гад так спешил, что даже не догадался напиться, или хоть баклажку захватить с водой. И сейчас разрывается между желанием слезть и напиться, или всё же выждать, пока Васильпетрович отчалит…
«Расследование» моё не затягивается: мне ни допросы, ни «очные ставки», ни «следственные эксперименты» не нужны.
Убил этот гад бедняжку бабу Марусю.
Сердце моё сжимает чья-то невидимая рука, и на глаза наворачиваются слёзы. Ах, детство!..
А ведь однажды, в молодости, когда мне было шесть, баба Маруся заступилась за меня перед местной отвязной шпаной. Хотевшей отобрать у меня деньги на хлеб, за которым меня послала мать. И даже прогнала их с помощью зонтика!.. (Вот в том числе и благодаря таким воспоминаниям я так легко согласился вступить в Братство!..)
Ах ты ж мразь. Тварь. С-сука трусливая. И всё это — из-за пары колечек, цепочки, чуть толще обычной нитки, и пяти тысяч, оставшихся от пенсии после уплаты налогов?!
А-а, вон оно что: он-то рассчитывал, что была ещё заначка в шкафу под чистыми простынями… Но не оказалось. Поэтому и ударил — и не просто так, а — головой старушки о край столешницы. Чтоб там остались реденькие седые волосы. И положил бабу Марусю так, чтоб подумали, что она поскользнулась на пролитом борще, и упала сама…
Ну хорошо. Мне с моей «совестью» договориться достаточно просто. Сделал — отвечай. Ведь я — не Российский суд. Который «Самый гуманный суд в мире!» А я не допущу до подключения пронырливых адвокатишек, которые готовы и Гитлера выставить «патриотом» и «правозащитником»!
Усилий даже особых прикладывать не пришлось. Не выносит сволочь чудовищной боли, которую теперь могу вызывать у него в голове!
И вот выползает этот гад из каморки, держась за этот «тупой» предмет, и воя от боли. Не ослабляю. Мысленно веду его к чердачному окну во двор. И вот он, упираясь, и не понимая, что за странная неодолимая сила его тянет, и стеная, вслух и про себя, вылезает через него на крышу. Вот свешивается над парапетом, оконтуривающим карниз. Вот кричит вниз, обращаясь к Василию Петровичу:
— Вася! Вася! Прости!!! Это — я! Я — тётю Марусю!.. Прости ты меня, идиота глупого, Христа ради! Взял грех на душу! Не в себе я был! Я, я… Не иначе — бес попутал! И не впрок мне эти деньги! Вот они! — швыряет тут его рука кипу купюр, прямо веером разлетающихся по двору, — Не могу так больше! Простите, люди, умоляю, простите! И… Не поминайте лихом!
Тут он ласточкой ныряет прямо вниз, но уж я подсуетился: заставляю его ноги направить тело туда, где у нас чудом сохранились от вырубания, когда двор оборудовали под детскую площадку и автостоянку, развесистые и заматерелые кусты сирени.
Треск, грохот!
И вот уже наш горе-самоубийца, с матюгами и воплями, оглашающими весь двор, прочно в них застревает! Жаль сирень — почти половину куста придавил и сломал!
Вижу, как оживший и повеселевший Петрович на всех парах несётся к кустам, на бегу что-то вещая в рацию, а за ним трусит и дядя Саня. Закрываю себя «щитом невидимости» — то есть, внушаю им мысль, что давно я зашёл в свой подъезд. После чего тихо, и незаметно действительно в него захожу. Ф-фу…
Только теперь замечаю, что у меня трясутся, словно у паралитика какого, руки, и ноги тоже — того. Подгибаются. И, как ни странно, одышка, и сил нет. Можно подумать, что опять провёл спарринг с тренером! Да что же это за… Перенапрягся… мысленно?!
Прислоняюсь на миг к стене, но — только поднявшись на три лестничных пролёта. Потому как вижу, что и дебёлая тётя Катя с первого этажа, и баба Света со второго, срочно снимающая сейчас бигуди, и расчёсывающая крашенные «кудри», сейчас выскочат из своих квартир, собираясь узнать, что там произошло, да и себя заодно показать.
С другой стороны, вижу, что и мать намылилась высунуться в окно, и если сейчас задержусь уж слишком надолго — наверняка начнёт расспрашивать. Как непосредственного свидетеля, раз уж проходил мимо. Э-э, кому я голову морочу. Расспрашивать она начнёт в любом случае.
Заставляю себя собраться, и думать про предстоящую встречу с родительницей, как об очередном задании. То есть — она не должна ничего заподозрить!
Но вставляя ключ в скважину замка, ловлю себя на мысли, что и правда — изменился я. И совсем не туда, куда пристало бы двигаться, совершенствуясь, и набирая «экспириенс», самостоятельному, независимому, и озлобленному на весь свет, крутому Бойцу! Эгоисту и индивидуалисту.
Этак я размякну, и буду мягкотелый, сентиментальный, и морализирующий слизняк! Задумывающийся о смысле жизни, совести, своём призвании, и рефлексирующий о том, что жил неправильно. Обижал слабых. Презирал «инородцев» и слабаков. Игнорировал происходящие вокруг несправедливости… Вот ведь хрень какая!
Мать выходит навстречу. Спрашивает:
— Ривкат! Ты был сейчас там, внизу? Кто это так орал, будто слон в брачный период? И что за грохот и треск?! И кто сейчас там ругается?
Думаю, думаю. Решаю ничего не выдумывать. Говорю же: мать у меня — почти телепат! Чует! Вся в меня, хе-хе…
— Тебе повезло. Все самые свежие и правдивые новости — из первых рук.
Прохожу это я мимо скамейки, поздоровался с дядей Саней, и Васильпетровичем. Сразу понял, что что-то у нас во дворе произошло. А то бы он давно дома прохлаждался. И тут, — представляешь?! — выскакивает из чердачного окна на крышу во-он того дома — дядя Витя. Ну, который — Витёк. Ну, который чуть не про…рал свою однушку год назад, когда на него написали соседи, что у него там — притон.
Он и орал. Дикция у него, правда, хромает… Видать — из-за выбитых ещё тогда, зимой, зубов. Но основной смысл я понял. Он кого-то убил, и деньги украл. А потом его, типа, совесть замучила. Вот он деньги-то — веером, с крыши, типа, не впрок ему они!..
А затем — и сам туда же. С крыши.
Вижу, как у матери глаза расширились в испуге, и спешу исправиться:
— Не-не, всё в порядке. Нырнул этот идиот прямиком — в сирень! Это он и ругается. Больно потому что. Ну, оно и понятно — всё-таки пять этажей! А кого это он -?..
— Бабушку Марусю. Её часа в четыре нашла племянница. Лизавета. Нашла мёртвую, с пробитой головой. И суп стоял на плите, на полном газе — представляешь, этот сволочь хотел устроить всё так, как будто это несчастный случай! И заодно — небольшой пожар от взрыва газа! Чтоб скрыть все улики и следы. Но ничего у него не вышло. Потому что идиот!
Так говоришь — сам? С крыши?
Делаю ангельский взгляд. Смотрю матери прямо в настороженные глаза. Моргаю. Говорю:
— Ну, не знаю, может, конечно, не сам. Но кроме него на крыше я никого не заметил! А что? Думаешь — его подставили? Сообщник столкнул?
Мать явно удивлена такой версией, и сразу её возникшие в мой адрес подозрения отходят на второй план. Но я всё ещё их в её мозге вижу. И стараюсь обращаться с ним максимально осторожно — мать же! Нельзя! Это…
Не по совести!
Однако к тому моменту, когда снял кроссовки, и помыл руки, она более-менее успокоилась на мой счёт. Видать, логично рассудив, что это всё-таки не я спихнул Витька с крыши — не было у меня чисто физически такой возможности!
С одной стороны — напрягает. Что родная мать меня подозревала в таком!
И пусть она знает, что я тётю Марусю уважал, и хорошо относился, понимает она и то, что ну никак не мог я знать, что это — именно Витёк — её!..
А вот с другой стороны приятно. Что мать до сих пор считает меня «борцом за справедливость». И понимаю я, что, оказывается, не так уж она была далека от истины.
И сейчас я — идиот-идиотом, правдоборец …ренов.
Жуть.
Могу только сам над собой поприкалываться и поиронизировать. Ну и заодно стараюсь успокоиться. Так, чтоб мать и правда — ни о чём не догадалась.
Но пока ужинаю, атмосфера и правда — более-менее успокаивается. Хотя первые пять минут мать от открытого окна оторвать было нельзя. И только когда скорая помощь увезла со двора успокоенного лошадиной дозой снотворного, и, наконец, заткнувшегося Витька, закрыла створки, и села ко мне за стол.
Спрашиваю, чтоб отвлечь её от мрачных мыслей и печали по бабе Марусе:
— Ну, как там твой-то? Собираетесь?
— Ну… Да. — вижу, что мысли её заработали наконец в нужном мне направлении, и ассоциации с предстоящим отдыхом она связывает самые радужные. И поскольку давно никуда, кроме как к «любимой» бабушке не ездила, собираться ей — в удовольствие.
Тут и куча приятных хозяйственных мелочей: какие полотенца, щётки, ночнушки, трусики, платья, и прочее такое брать, а без каких — можно обойтись. Какие крема для лица и какую косметику. (!) Какие продукты ещё закупить для меня (Приятно!). Сколько денег оставить на хозяйство, а сколько — с собой.И так далее…
Хотя и кое-что всё ещё остаётся у неё под сомнением. Особенно — насчёт «нормальных» интимных отношений с мужиком, которому за пятьдесят. И как бы их «обставить» так, чтоб этот бедолага считал, что это — он её соблазнил и уговорил.
Но это — ерунда.
Мать у меня — женщина с фантазией.
Что-нибудь придумает.
Так что можно расслабиться, и идти мыться.
[font=FuturaFuturisC,