Смерть полна неожиданностей

 
1
Четырёхэтажный дом на четыре подъезда стоял в глубине двора, сравнительно далеко от дорог, окружавших квартал на близкой окраине, откуда до центра города можно было доехать на троллейбусе минут за пятнадцать. Он был стар, из тех времён, когда конструктивисты уже канули в прошлое, но смутная память о них ещё теплилась у архитекторов.
От шума ближайшей улицы он был прикрыт домами из эпохи хотя и близкой по времени, но далекой по стилю, пожилыми красавцами, более массивными, представительными, украшенными эркерами и лепниной, как генералы медалями и аксельбантами. Напротив них, на другой стороне гудящей улицы, гордились собой тусклые, ничем не украшенные рядовые, ошмётки трудных времён – двухэтажные засыпные убожества, оштукатуренные, правда, и однообразно покрашенные бледно-жёлтой краской, чтобы напоминать об устремлениях, всегда не простых и никуда не ведущих.
 В квартире на втором этаже, где сердобольная соседка по площадке обнаружила труп, было совсем тихо. Старые настенные механические часы с маятником застыли близко к полудню или полуночи. На чёрном крючке, запиравшем их дверцу, можно было, приглядевшись, увидеть тонкий слой пыли. Их, видимо, давно не открывали и не заводили. Возможно, они и висели просто как элемент декорации. Проверять, работают они или нет, вроде бы, не имело смысла.
И всё же настенные часы были первым, что Боре бросилось в глаза в квартире. Не считая, конечно, трупа задушенной женщины на старой, по-своему роскошной – с никелированными спинками, украшенными блестящими шарами – панцирной кровати. Часы не открывали, но, по всей видимости, недавно снимали со стены. Или сдвигали. Тонкая светлая полоска обоев выглядывала слева из-под корпуса.
В двух других комнатах и на кухне Боря тоже нашёл похожие следы чужого вмешательства: круглый фарфоровый, декоративный или заварочный, чайник, стоявший на верху тёмной этажерки с резными ножками, сдвигали или, скорее всего, поднимали. И  поставили обратно, не сильно озаботившись тем, чтобы скрыть следы. Тонкая, похожая на рождающуюся Луну, полоска, без пыли и совсем не выцветшая, выпирала из-под дна чайника. Книги на полках старого фанерованного шкафа тоже выдвигали или вытаскивали и потом поставили обратно довольно небрежно. И один из ящиков письменного стола задвинули не до конца. Совсем чуть-чуть, но достаточно для того, чтобы заметить.
Боре хватило пятнадцати минут, чтобы совсем помрачнеть. Людмилу он отправил утешать плачущую соседку, а сам стал дожидаться Пашу с фотокамерой и эксперта. Сел на деревянную табуретку на кухне, прикрыл глаза и застыл.
Соседка успела  выболтать ему всё, что знала, минут за пять. У покойной случился инсульт, но она медленно поправлялась. К ней каждую неделю ходил физиотерапевт, то ли массажист. Пока дела были совсем плохи, за больной ухаживал её молодой то ли он ей муж, то ли сожитель. Кормил, менял памперсы, мыл пол и вытирал пыль регулярно. Очень приличный молодой человек. В командировке, но завтра вернётся. Господи, какое горе. Они так хорошо вместе жили, никогда не ругались. Уехал на неделю, и только тогда, когда покойная, когда ещё была жива, встала на ноги. А она, соседка, раз в день еду ей готовила, потому что у той сил не было, правая рука отнялась. Ой, горе-то какое. Что ж она с собой сделала-то. Ой, соседушка ты моя родная…
Подвывание, всхлип, всхлип, сопли в обширный носовой платок.
Боря ожидал традиционного «На кого же ты нас покинула», но эту часть кадиша соседка покойной опустила.

2
В подъезде раздались шаркающие шаги, оживлённый – почти всегда почему-то оживлённый – баритон фотографа и художника Паши и скрипучий голос Валентина Георгиевича, лучшего из экспертов-химиков, кого могли прислать из судмедэкспертизы. Боря вздрогнул, очнулся.
В детстве и вплоть до юности, даже сравнительно поздней, он, заслышав возбуждённые голоса ровесников, смех, а позже и глухой стук в авоське друг о друга полных бутылок, вестника грядущей роскоши человеческого общения, остро завидовал. Казалось, жизнь вскипает где-то рядом, а его в ней нет, он кипением не предусмотрен. Даже обидно бывало, но с возрастом обиды куда-то ушли, рассосались.
И зависть стала другой. Ни Пашина работа, ни труд Валентин Георгича, ни кровавые деяния главного местного прозектора Игорь Сергеича не зависели от мнения начальства. Их могли торопить или, наоборот, притормаживать, но ни прокурор, ни кто-то ещё не могли ничего поделать с результатами их работы. Выводы экспертиз, как и Пашины фотографии, и даже в большей степени, зависели от реальности, а не от смутных представлений начальства о ней. Врать, умалчивать, изворачиваться для того, чтобы тебе не мешали делать твою работу, им не приходилось. Максимум – ругаться из-за отсутствия объективов или химикатов, или, как в случае Игорь Сергеича, инструментов, оборудования и иже с ними, по кольчужные перчатки включительно. Было, чему позавидовать.
На лестничной площадке к двум голосам присоединился Людмилин. Перед дверью все трое замешкались, Паша что-то проворчал, неразборчиво, но явно недовольно, Людмила сказала ему что-то тоже неразборчивое, но явно поучительное. Потом они наконец появились в квартире, все трое в синих больничных бахилах поверх зимней обуви – наверняка настоял Валентин Георгиевич, которому надо было искать отпечатки, посыпая поверхности магическим порошком.
- Ну, что, Боря? – проскрипел Валентин Георгиевич. – К чему нам приступать? Объясняй диспозицию, командуй.
Если Валентина Георгиевича одеть во-что-нибудь менее знаковое, чем белый халат и докторская шапочка, вместо отглаженных брюк и зимних сапог на меху напялить мятые штаны, валенки, телогрейку, треух с суконным верхом, с него можно было бы писать портрет тракториста, передовика сельского хозяйства. Правда, ладони, обожженные химикатами, на портрете пришлось бы вовсе не рисовать либо приукрасить мозолями и мазутом, иначе получился бы ленивый деревенский пожарник. Круглое морщинистое лицо, круглые светло-серые глаза, жидкие тонкие брови – на химика с двумя высшими образованиями он похож не был. Похож – нет. Но был – да.
- Паша пусть начинает тут, - Боря поёрзал задом на табуретке, но вставать не стал. – Тело надо сфотографировать, петлю, всю эту систему удушения. Труп скоро увезут. Вы, Валентин Георгич, начинайте внизу, тут мало что найдёте. Наверняка убийца был в перчатках. Разве что в туалете что-то будет – молнию на штанах в перчатках расстёгивать неудобно. Если поссал и руки вымыл, на кране мог отпечататься. Не факт, правда, что эти люди после сортира  руки моют. Нам сильно повезло, что тут участковый опытный, не дал следы внизу затоптать. Они рядом с дверью в подвал. Похоже на сажу. Дверь давно не открывали, так что если кто-то на неё опирался до того, как натянул перчатки, отпечатки будут отчётливые. Кто-то надевал там бахилы, надо думать. На лестнице сажи нет совсем. Следов внизу – две пары. Вторую успели изрядно затоптать. Кто-то на самом входе в подъезд стоял. Думаю, этот второй сюда не заходил. Чтобы справиться с пожилой больной женщиной, двое не были нужны. Следы тёмные, хотя ночью шёл снег. Два человека, видимо, приехали на машине – откуда-то, где много копоти. Таких мест в городе полно. Если это просто угольная пыль, то мы в пролёте – её вдоль всей железной дороги полно, район определить не сможем. Но не думаю. Чего бы этим упырям по насыпям было топтаться? Тот, чьи следы рядом с дверью в подвал, всего вероятнее, невысокий говнюк, ростом в районе метра шестидесяти пяти. Размер обуви – сороковой или сорок первый, не больше. Грязь с пола соскребите, но только после того, как Паша её сфотографирует. С линейкой, ясное дело. Или я слишком много говорю?
- Ты, Боря, если хочешь поговорить, я всегда готов тебя слушать, - проскрипел Валентин Георгиевич. – Хотя можно было и покороче изложить. Но, я так думаю, тебе хотелось всё это сказать.
- Точно, - кивнул Боря. – Не терпелось. Я знаю, что вы бы и без меня сообразили. Людмила пусть обойдёт соседей. Вопрос один – видел ли кто-нибудь утром, в районе десяти или одиннадцати, в подъезде постороннего. Или двух посторонних. Один, предположительно, щуплый, метр шестьдесят – шестьдесят пять ростом. В бахилах и, возможно, в белом халате поверх пальто. Другого могли видеть у входа в подъезд. Предположительно, он выше первого и массивней. Фрагменты его следов – размера от сорок третьего до сорок пятого. Точнее не сказать. Но всё-таки нам может повезти: дом старый, жильцы немолодые, все, или почти все, друг друга знают, и к чужим любознательные пенсионерки любят присматриваться. Если кто-то кого-нибудь похожего видел, пусть Паша портрет со слов набросает. Ну, и к нам такого человека или людей позвать на завтра, чтобы протокол и фоторобот подозреваемого или, если повезёт, двух подозреваемых, были. И мне бы сильно хотелось, чтобы Людмилино участие этим ограничилось. А я сначала в поликлинику, где покойная на учёте должна была состоять, потом, если успею, на место её работы. И да, её звали Вера Алексеевна Федотова. Если это кому-то важно. Цели определены, задачи поставлены. За работу, товарищи.

3
Если бы цвет реальности не был таким тусклым и однообразным, она, наверное, напоминала бы джунгли, в которых тугие лианы, вместо мачете, надо разрубать красными корочками прокуратуры, чтобы хоть куда-нибудь продвинуться. Но в тусклом цветовом однообразии своём она, реальность, напоминала скорее бледно-коричневый не застывший казеиновый клей – липла к рукам и подошвам, не пускала вперёд.
Пухлая тёмная очередь в регистратуру на первом этаже поликлиники колыхалась и ворчала. Морщинистая тётка в круглой докторской шапочке не согласилась ни найти карточку покойной Федотовой, ни дать адрес и телефон физиотерапевта, даже нагло посоветовала встать в очередь. Удостоверение прокуратуры её вообще не заинтересовало. Ей надо было ставить круглую печать на бюллетени и треугольную – на рецепты, ничто другое её не касалось. Он могла бы повесить себе на шею гостиничную табличку «Не беспокоить».
Боре пришлось взбираться по узкой неудобной лестнице на третий этаж поликлиники, чтобы попасть к главврачу, изнурённому дядьке с неприветливым выражением бледного морщинистого лица. Тот тоже вяло сопротивлялся, и пришлось пригрозить ему сначала прокурорской проверкой, а потом и привлечением к суду за создание помех в расследовании убийства. И то и другое было блефом, но блеф сработал, и сердитое распоряжение сердитой тётке из регистратуры было спущено по телефону.
На то, что можно было сделать за пятнадцать минут, ушло почти два часа. От запаха поликлиники, от разговоров с тёткой в регистратуре и с главврачом, от скорбного вида и приглушенных разговоров пациентов – все тут напоминали персонажей картин Франсиско Гойя – у Бори разболелась голова.
Что-то полезное он всё-таки узнал. Место работы покойной – это раз. Что физиотерапевт посещал ее раз в неделю, и больная двигалась к восстановлению медленно, но неуклонно – это два. И третье – совершенно нелепое, но тем более знаменательное: военкомат вызвал физиотерапевта на недельные сборы, и замены ему в поликлинике не было. Ехать в военкомат, чтобы