Смерть полна неожиданностей

райотдела…
Боря не дослушал. Буркнул:
- Спасибо, - и повесил трубку.
Всё оказалось проще, чем он ожидал. Болтливая пожилая тётка только и ждала, кому наябедничать на жизнь. Поднесла всё, как на блюде. Спроси её Боря о болячках – выложила бы весь свой анамнез, по геморрой включительно.
Не то чтоб это было сильно удивительно. К тому, что всё происходит не так, как предполагаешь и продумываешь, Боря привык давно. Гораздо чаще, однако, достичь нужный результат бывало не легче, чем предполагал, а непреодолимо труднее.
Особой радости то, что он узнал от женщины-коменданта, Боре не доставило. Скорее, наоборот. Картина, если он правильно её понимал, вызывала удушающее раздражение.
Анатолий Андреич, предвкушавший  повышение, из холопской ливреи вылезавший, чтобы выслужиться, рвение показать, спустил Борю с поводка. Тот, радуясь свободе, вынюхивая в кустах, но боясь лишний раз задрать заднюю лапу на заснеженные ветки и помочиться в пухлый снег, должен был найти желанный диск. Двое дятлов в это время пропивали свои командировочные, совсем не маленькие, и просто ждали, когда Боря принесёт диск в зубах, положит его на землю, преданно посмотрит в глаза и завиляет обрубком хвоста в ожидании, что ему дадут кусок сахара и  потреплют висячее мохнатое ухо. Ублюдки, все трое, принимали его за конченого идиота.
Больше всего раздражало, если не бесило, что единственной возможной местью прокурору было отдать диск двум командировочным дятлам, а не ему лично в руки. Мелкая, конечно, месть, недостойная. Да и заслуги Анатолий Андреич в любом случае припишет себе, потому что ему это надо. А Боре – нет. Совсем. Ни в каком виде.
Если бы таксофон оказался не работающим, или если бы комендант ведомственной гостиницы стала упираться и ушла в несознанку, Боря просто плюнул бы на всё и постарался забыть. Пропади оно пропадом.
Как только самолёт оторвётся от взлётной полосы, все эти алкаши, убийцы, лизоблюды пахучие начнут стремительно уменьшаться в размерах, а потом, хотя и останутся там же, где были, для него, Бори, пропадут, растворятся в пространстве. Хорошее и плохое – всё останется в воспоминаниях. В редких телефонных голосах. А со временем пропадут и голоса, и воспоминания – иногда внезапно и всегда навсегда.
Не стоило переживать.
Не переживать не получалось.

16
Когда Боря подъехал к стоянке у прокуратуры, у него уже готова была причина для того, чтобы никуда не ездить, ничего не делать, или, как сказал когда-то Анатолий Андреич, не мнить себя шерифом. Вадину «шестёрку» на ночь надо было бы оставить на стоянке. Какой бы тупой ни попался ночью очередной дежурный сержант, он обязательно заметит её отсутствие. А ехать на трамвае – далеко, холодно и бессмысленно. И вообще, всего, чего можно избежать, надо избегать.
Лучше всего вообще никому диск не отдавать. Может быть, тогда Анатолий Андреича не возьмут в верха, а выпрут на пенсию, и он перестанет отравлять атмосферу, станет выращивать огурцы, смородину, хрестоматийный крыжовник. В конце концов, его большое доброе сердце не выдержит, и он ткнётся носом в грядку. Лучшего способа отомстить своему начальству и придумать нельзя. Заведомо безнаказанное убийство.
Правда, в этом случае два командировочных дятла, один из которых, скорее всего, стоял на стрёме, пока второй, вероятный убийца, копался в квартире покойной Веры Алексеевны, останутся вовсе безнаказанными. Так они и в любом случае останутся безнаказанными. Ну и хрен бы с ними.
Правда, был нюанс. Прибитый горем бывший гражданский муж, ставший гражданским вдовцом, рано или поздно превратится в объект фиксации для этих подонков. Им нужен диск, они ждут, пока Боря найдёт его, чтобы потом изъять вещественные доказательства, под каким-нибудь предлогом запросить их все, хотя нужно им только одно. Наверняка этот диск чего-нибудь доказывает, что, по всей видимости, оглашению не подлежит, иначе поддонки не напрягались бы.
Комендант гостиницы сказала, что дятлы даже подрались – значит, обвиняют друг друга, оба нервничают.
Боря хорошо понимал, что мелкие детали бытия можно бросать на весы бесконечно, но равновесия так и не достигнуть. Глаза у Фемиды завязаны не для того, чтобы что-то взвешивать справедливо, а только и единственно для того, чтобы не видеть изобильных фонтанов дерьма. Ей бы ещё ватные затычки в нос и в уши вставить, было бы совсем славно.
Он едва кивнул Людмиле, которая шумно обрадовалась его появлению. Ей было скучно, она не чувствовала себя нужной, писать годовой отчёт казалось занятием нудным, никчемным, напрочь лишенным всякого смысла.
Телефон на Борином столе зазвонил длинней и тревожнее, чем обычно. Он в этот момент разглядывал фотороботы людей, которых соседи покойной Веры Алексеевны заметили в подъезде. Один – того, кто был выше ростом и шире в плечах – получился совсем никакой. Кроме роста, ширины плеч и короткого зимнего пальто, от многих миллионов его выделяли только более густые, чем обычно бывает, брови. Ну, ещё аккуратно и коротко подбритые виски. По последней детали можно было, на довольно, впрочем, шатком основании, судить о его принадлежности к армии.
Второго дятла одна из соседок, осторожная пенсионерка, отовсюду ждавшая бед, разглядела внимательней. И утверждала, что фоторобот получился похожим. Мелкие черты лица, заостренные, крысиные. Близко посаженные водянисто-серые глаза, острый подбородок, слегка задранный нос. Нос у него, как у дурака – так свидетельница выразилась, – мелконькой такой.
- Маевский, - буркнул Боря в телефонную трубку.
- Боря, твою мать! – заорала телефонная трубка Вадиным голосом. – Ты свою мобилу включаешь когда-нибудь, хрен дремучий?!
-  Час назад включал. Примерно. Проверял. Чего ты орёшь?
- Курсы сократили, я сегодня в восемь вечера по здешнему времени вылетаю. В полночь по нашему приземляюсь. Ты можешь меня встретить на моей колымаге?
- Обязательно, - пообещал Боря. – Я для тебя даже мобилу включу, где-нибудь в десять. Если по расписанию вылетите, можешь не звонить. Если задержитесь, сообщи сразу, чтоб мне несколько раз туда-сюда не ездить.
- Ладно, только не забудь. В смысле, мобильник включить.
- Не сомневайся.
Вадим никогда не был кем-то вроде дурковатого персонажа, предлагавшего ложные версии. И не был простым исполнителем Бориных начальственных указаний. Он умел задавать вопросы, которые сами по себе уже были ответами. И всегда очень точными. Умел слушать и слышать.
От разговора с ним, пусть короткого, пусть обыденного, прикладного, Борино раздражение, зависшее в состоянии неопределенности, снова всколыхнулось. Во-первых, потому что появилась причина взять машину со стоянки, и значит, само напрашивалось решение съездить на окраину города, найти командировочных дятлов, посмотреть на них, отдать диск и, если получится, задать пару вопросов. Прояснить картину – хотя бы просто для себя, не для суда, который всё равно не состоялся бы. Во-вторых и, наверное, в-главных, огорчало и расстраивало очевидное: даже если бы Вадима не услали на курсы, с ним всё равно нельзя было обсуждать своё последнее – а Боря был уверен, что оно последнее – дело.
Он отчётливо понимал, что они с Вадимом, хоть пока ещё единомышленники, уже совсем по-разному смотрят на реальность. От того, от чего убегал Боря, Вадиму некуда было деться. У него были обязательства перед женой, перед  малыми детьми, и он не мог торжественно объявить им, что дальше так жить невозможно. Ему надо было договариваться с наличной реальностью, какой бы она ни была. Подписывать соглашение не на своих условиях.
А Боря этого для себя не хотел. Знал, что не сможет договориться.

17
Утром снег слегка припорошил и подкрасил дороги и тротуары, но к вечеру утратил новизну, слился с мёрзлой серостью города. Предзаводская площадь, на которой Боря припарковал машину, за день успела привычно почернеть, закоптиться. Может, случайные светлые проплешины где-то и оставались, но в скудном желтоватом свете фонарей их не было видно.
Запах жжёной резины был здесь неотъемлемой частью реальности, довольно унылой. Между заводом резино-технических изделий и жиркомбинатом тянулись двухэтажные засыпные дома, которые были, если называть предметы своими именами, бараками, но таковыми не считались. Прошлый правитель обещал снести их все, и все они остались на своих местах.
Те, что выходили лицом на улицу, были аккуратно оштукатурены, покрашены в густо-жёлтый цвет и бледно зеленели вполне пристойными крышами из листового металла. В хорошую погоду и в плохом настроении могло показаться, что в них не только можно, но даже и нужно жить. И кто-то действительно жил.
Те дома, что стояли в глубине, были, в основном, когда-то очень давно обшиты досками и относительно недавно покрашены тёмно-зелёной краской. В них ни в какую погоду и ни в каком настроении жить не захотелось бы.
Повезло в этом районе только тем, чьи бараки раньше стояли на месте, где построили ведомственный дом Министерства Обороны. Высокий, из трёх, соединенных между собой переходами на каждом этаже, корпусов, сложенный из бледно-жёлтого кирпича, издалека он напоминал вафлю. Название «Вундер-вафля» прилипло к нему сразу, бесцеремонно и окончательно.
Пространство вокруг этого сооружения было хорошо заасфальтировано, оформлено длинными газонами, которые зимой годились для того, чтобы сбрасывать на них снег с дороги и тротуара. Они были, очевидно, единственным местом в городе, где снег, сброшенный на газоны, выравнивали лопатами, заглаживали с боков и поверху. Воздух вонял горелыми резиной и жиром, на ровных, трапецеидальных в сечении, сугробах на газонах темнела сажа, и всё это напоминало декорацию мрачного спектакля в авангардистском театре.
Боря прошёл по узкой тропинке вдоль двухэтажных бараков. Он постоянно оскальзывался, раза два чуть не упал, кое-как удержался и мысленно похвалил себя за то, что надел старую лёгкую синтетическую шубу, а не тяжёлое зимнее драповое пальто. В пальто удержаться, поскользнувшись, и не упасть было бы проблематичней.
В «Вундер-вафлю» он зашел с заднего хода в ближайший к нему корпус. Дом хотя и принадлежал Министерству Обороны, ведомству заведомо туповатому, второй корпус из трёх должен был быть посередине.
Приглушенные стуки, бряки, обрывки неразборчивых фраз слабо доносились из квартир. Все, или хотя бы большинство обитателей, должны уже были вернуться с ежедневных неустанных трудов. Было не исключено, но маловероятно, что кому-то вдруг захочется куда-то выходить, в темноте и по морозу. В городе к вечеру заметно похолодало, и если в центре термометр показывал минус двадцать пять, то тут, в малозаметной, но всё-таки низине, температура опустилась минимум до минус двадцати восьми. В такие вечера даже самые большие вояки предпочитают сидеть дома, с опостылевшей женой и любимым телевизором.
Боря поднялся на лифте, сравнительно чистом, хотя и довольно тесном, на последний, двенадцатый, этаж.
На выходе из лифта он остановился, пошарил в необъятных оттопыренных карманах шубы, вытащил бесформенную пачку синих больничных бахил, купленную накануне в аптеке, снял перчатки, отделил пару бахил и, опираясь локтем на стену, напялил их на ботинки. И признался