Смерть полна неожиданностей

выяснить, с каких щей массажистов стали вызывать на военные сборы, не имело смысла. Понятными становились два момента.
Во-первых, подтверждалась Борина догадка, очень, впрочем, несложная, о том, какого незнакомца покойная, пока была жива, могла спокойно впустить в квартиру, кто мог без сопротивления с её стороны уложить её на кровать, а потом, хотя б она и сопротивлялась, задушить, неудачно сымитировав суицид. Кровать была панцирная, но поверх сетки там положен был солидный деревянный щит, на нём тонкий матрац, так что место для массажа было подходящим. И для убийства.
Во-вторых, понять, чей приказ о недельном изъятии настоящего физиотерапевта, выполнял военкомат, было достаточно просто. Вариантов было только два, один хуже другого. Тем более зловещие, чем менее понятные. Трудно, если не невозможно, было придумать, чем пятидесятилетняя дама, хоть и работавшая на закрытом – читай: секретном – заводе могла так насолить угрюмым дядькам в плащах и с кинжалами.
Лёгкая оторопь появлялась, отвращение, омерзение, и если не страх, то опасение. И нежелание дальше лезть в это дело. Убийц всё равно не накажут. В худшем случае, за проявленное усердие повысят в звании, но в порицание дадут медаль, а не орден. Может, квартальной премии лишат. Ушлют в глухомань с повышением в должности. Они молча проглотят это невыносимое унижение и пойдут убивать дальше. Вопрос, стоит ли тратить усилия на их поиски, зависал в пространстве.
Вместо ответа, в голову лезли, как в яблоко лезут черви, утешительные постулаты, вроде того, что мёртвую всё равно не оживить, и незачем скрести неприятности на свой хребет, а надо просто молча свалить отсюда и не возвращаться.
Можно разбомбить целый город, взорвать ночью дома вместе с начинкой и оставаться на виду, и процветать. Останки убитых деловито зароют, убийц обвесят орденами, обласкают зарплатой и званиями. Тупую мелкую сошку, говорят, один раз даже случайно поймали, но сразу и отпустили. Никого из них всё равно не посадишь, даже если найдёшь и докажешь. А тут какая-то одна пожилая дама, к тому же пережившая инсульт. Сколько ей и оставалось-то, и кого её смерть сильно расстроит? Если и расстроит, всё как-нибудь переживётся и рассосётся. Она рано или поздно всё равно померла бы, только дольше бы мучилась и других изнуряла. А жизнь должна продолжаться. Своя, первым делом.   
 
4
На завод, где, как выяснилось, покойная работала старшим мастером  участка, пока у неё не случился инсульт, Боря решил не ездить. В больничной карточке не было написано, что это за участок и что там мастерят, а завод, вопреки тому, что только ленивый не знал, хотя бы примерно, чем неустанно заняты его работники, был секретным предприятием по прозвищу Почтовый ящик номер бла-бла-бла. Существовал жирный шанс, что в отделе кадров – единственном месте закрытого почтового ящика, открытом для любознательных посетителей, ему, Боре, ничего не скажут. Полномочия прокуратуры кончались там, где начинались полномочия секретных служб, сокрытых ведомств, угрюмых личностей со скорбным и пугающим названием «представитель заказчика».
Но главное – болела голова. Непереносимо. Боль завывала в надбровьях и мелкими молотками стучала в висках. Пришлось в аптечном киоске на первом этаже поликлиники купить упаковку «Терпинкода» - таблеток, чисто формально, от кашля, но с малым содержанием кодеина. В том же киоске, по фантастической цене, продавали маленькие бутылки с водой из сомнительной святости источника. Пришлось соглашаться на фантастическую цену фантасмагорической святости.
Заставить себя выпить пару таблеток тут же, у киоска, в холле, выложенном метлахской плиткой, сырой от растаявшего снега, принесенного на ногах страждущих, Боря не смог. Тут, казалось, всё пропитано было чужими болезнями, кишело заразой, и каждый вдох мог стоить года жизни, если не сразу всех оставшихся лет её.
Он спустился, держась за хлипкие перила, с нелепо высокого для поликлиники крыльца, по скользким от притоптанного снега ступеням в обширный, продуваемый со всех сторон двор. Кроме ступеней, крыльцо было снабжено пандусом, на который трудно было бы взобраться на инвалидной коляске и опасно спускаться – лучше было бы делать это стопроцентно здоровым и с альпинистским снаряжением.
Боль заставляла концентрировать внимание на вещах, которые вовсе его не касались. Это не приносило облегчения, но хоть немного отвлекало.
Почувствовав дурноту, он остановился у ближайшего тополя, опёрся правой рукой на его шершавый холодный ствол, согнулся пополам, и его вырвало. Тяжело, почти бессодержательно, слизью, потому что ел он только утром, и то не обильно. Проходившая мимо дама, пышнотелая, прямоспинная, даже будто бы слегка выгнутая назад, сказала, как пролаяла:
- Ходят тут пьяные.
Боря выпрямился, осмотрел её с ног в замшевых, на меху, сапогах до высокой шапки из безжалостно убитой беспомощной лисы. Массивное туловище дамы было упаковано в шубу из куницы, из многих куниц, тоже ни в чём не виноватых, разве что в своей беспомощности перед убийцами. Лицо дамы, с тоскливой претензией на молодость, морщило ярко накрашенные губы, карие глаза, отороченные накладными ресницами, негодовали и презирали.
- Я не пил, - оправдался Боря. – Вообще почти не пью. А вырвало меня, потому что вас увидел.
- Хам! – глухо гавкнула дама.
- Точно, - согласился Боря. – Знали бы вы это раньше, не стали бы встревать.
Дама прижала замшевую, в цвет и тон к сапогам, сумочку к шубе из шкур убитых куниц двумя руками, будто вдруг испугалась, что Боря вырвет её у неё, и, бормоча себе под нос что-то вроде «хамов развелось», поспешно ушла.
Головная боль после рвоты не прошла, но слегка как будто разбавилась, растеклась. Он достал из плоской упаковки три жёлто-коричневые таблетки, открутил крышку пластиковой бутылки, забросил таблетки в рот, разжевал, морщась, и запил. Разжевал тщательно, несмотря на противную горечь, потому что надеялся, что так кодеин быстрее подействует – быстрее, чем снова, исключить было нельзя, неотвратимо потянет блевать.
Потом нашарил в кармане брюк плоский мобильник, достал его, включил, дождался, пока тот покажет на тусклом бледно-зелёном экране, что связь есть, и набрал Людмилин номер. Номера он хранил в голове, а не в телефоне, потому считал, что мобильник потерять легче, чем голову, даже отчаянно болевшую.
- Люда, привет. Тело увезли? Хорошо. А соседи кого-нибудь видели? Отлично. У меня к тебе просьба. Как зовут этого парня, который жил с покойной? А фамилия? Ну, неважно. Напиши ему, пожалуйста, записку, попроси, чтобы, как появится, срочно мне позвонил. Да, мобильник будет включен, отстань с дурацкими советами. Нет, повестку потом напишем. Если Валентин Георгич всё закончил и не будет против, то не опечатывайте квартиру. Да ладно, Люда. Госссди, ну, опечатай, если тебе так хочется. Он всё равно её откроет. Хорошо, мы его потом за это расстреляем. Что? Нет, я туда не успеваю, и у меня голова болит невыносимо. Короче, напиши записку, езжай домой, к своему майору, и забудь об этом деле. Да, ревную, да. Нет, мне сегодня нельзя, у меня голова болит.
И отключился, не дослушав оживлённый Людмилин щебет, от которого боль начала мелко вибрировать.

5
Боря давно привык к таким сценам, или картинам, ситуациям – можно называть это как угодно – когда ближайшие родственники жертв, растерянные, не желающие принимать реальность, узнаю́т о своём горе. Комната для допросов – не самое удачное место для того, чтобы сообщать трагическую новость. Или лучше сказать – неудобное. Удача в случаях утраты близких вовсе не предусмотрена.
Опыт подсказывал, что сообщать о случившихся трагедиях лучше в каких-нибудь людных местах, где жизнь утверждает себя смехом, разговорами, едой, вином, ненавязчивой музыкой. Это не всегда получалось. Крайне редко.
Когда работа связана со смертью, та становится рутиной, повседневностью – но надо говорить с человеком, которого смерть близкого самого убивает, как минимум наполовину. А тебе жертва никто, статистическая единица, мёртвый белковый организм, рабочий материал для прозектора. И тебе надо вытащить прибитого скорбью собеседника из тёмной ямы его горя – единственно для того, чтобы тут же погрузить в другую такую же, если не хуже, переместить  в мир ничтожных забот тех, кто пока ещё жив и кем-то мнит себя.
Иногда реакцию человека на скорбную новость можно было предсказать. Кто-то закрывал лицо ладонями, отрицательно мотал головой, бормотал «нет, не может быть». Чаще так, или примерно так, вели себя женщины. Одна дама стала раскачиваться из стороны в сторону, причитая: «Ой, горюшко-горе!». Кто-то каменел лицом, застывал неподвижно, ничего не слышал и не видел. Чаще такое случалось с мужчинами, но не обязательно с ними. Человек мог побелеть лицом, даже потерять сознание. Пару раз Боре приходилось вызывать скорую помощь, и одного пожилого дядьку медики кое-как откачали от инфаркта. Через полтора года он, правда, всё равно умер, от прободной язвы. Доктора не успели.
По внешности Алексея – так звали гражданского мужа жертвы – трудно было предугадать его реакцию на ошарашивающую новость. Конечно, можно было и не просить Людмилу оставлять ему записку с просьбой срочно позвонить. Рано или поздно, он появился бы сам. Сначала позвонил бы в райотдел, потом пришёл бы туда, потом всё равно приехал бы в прокуратуру. Но Боре хотелось, если такое было возможным, наладить с этим парнем хорошие отношения. Немного сверх формальных, насколько это было возможно. И побыстрее.
Впрочем, молодым парнем Алексей казался только в начале, когда, встревоженный, обеспокоенный, появился в прокуратуре. На вид ему нельзя было дать больше тридцати лет. А уже через полчаса на лице, слегка вытянутом, овальном, без острых углов, появилась бледность на месте румянца, и в уголках глаз обозначились мелкие, расходящиеся лучами, морщины. Боря и сам не заметил, как стал обращаться к своему собеседнику не по имени, а по имени-отчеству – Алексей Антонович. Стало видно, что никакой он не парень, а зрелый мужик, переваливший  за сорок.
Говорил он запинаясь, набухавшие слёзы промокал бумажной салфеткой и каждый раз извинялся при этом.
Версия самоубийства его не удивила. Ничего, кроме естественного в таких случаях отторжения реальности, нежелания принимать её, Боря не увидел. Даже наоборот, Алексей сразу горестно подтвердил, что да, с июля, когда брат Веры – тут он запнулся и поправился – Веры Алексеевны утонул на пляже в Турции, она сильно изменилась. Погрустнела, стала тревожной. Дело, может быть, в том, что её брат когда-то был чемпионом области по плаванию, любил нырять с аквалангом, а тут вдруг такое, на пляже, где были спасатели. Она, похоже, думала, что его убили. Утопили. Турецкая полиция делом вообще не занималась, только оформила бумаги, чтобы отправить труп туриста домой.
- Да, ещё, - он промокнул глаза салфеткой. – Вроде бы жена её брата, её - как это называется, сноха, кажется – в общем, она была на берегу и снимала на камеру, как её муж там плавает. Ну, знаете, как это на курортах. Они там с сыном были. И сын, он в интернет-кафе скачал один файл на компьютер, как раз, как я понял, с тем моментом, когда его отец