Смерть полна неожиданностей

утонул. И послал этот файл Вере... то есть Вере Алексеевне. Молодёжь сейчас такая, знаете, быстро соображает. А потом у них в гостинице камеру украли. Ничего больше не взяли, только камеру. Я, на самом деле, не видел, что он ей там прислал. Она мне не показала. Запретила смотреть. А я… не знаю, как вам объяснить…
- Не надо объяснять, - Боря качнул головой. – Я очень хочу во всём разобраться, но не лезть в вашу личную жизнь, насколько это вообще возможно. Мне, правда, пришлось её записку прочесть, хоть она очень личная. А сейчас она у экспертов. Неизбежная формальность. Можно, я вопрос задам?
- У вас работа такая – задавать вопросы, - Алексей вздохнул нервно, трёхэтажно, что ли, будто боролся с подступающими рыданиями.
Боря подумал, что поступает довольно гнусно, но тут же эту мысль отогнал.
- В записке, кроме «Прости, Волчонок», только одно предложение: «Береги себя, Любимый!» Большие буквы в нём подчёркнуты двойной чертой. Я выяснил – это знак корректорской правки. Обозначает, что буква заглавная. Конечно, писать левой рукой ей было неудобно. Но всё-таки и так понятно, что буквы большие. И в «Прости, Волчонок» большие буквы не подчёркнуты. Для вас эти подчёркивания что-то значат?
Тут Алексей не выдержал – заплакал тяжело, хрипло, по-взрослому, поставив локти на стол, уткнув лицо в ладони, вздрагивая плечами.
Боря встал:
- Я принесу вам воды. Посидите тут один минут пять. И не надо сдерживаться, иначе не сможете успокоиться.

6
Боря принёс бумажный стаканчик с водой, поставил его перед Алексеем на голый, прикрученный к полу и обитый сверху листовым цинком, стол в комнате для допросов и вышел снова. Тяжело было смотреть на плачущего собеседника. Не просто плачущего, а как-то сразу, моментально постаревшего, сгорбленного. Он даже в размерах уменьшился. Синий, с двумя поперечными белыми полосами на груди и рукавах, свитер толстой ручной вязки, который ещё полчаса назад сидел на своём хозяине в обтяжку, теперь обвис, собрался крупными складками.
За время работы в прокуратуре Боря видел многих скорбящих и хорошо знал, что нельзя, ни в коем случае нельзя заражаться чужой скорбью. Потому что работа есть работа, и функции плакальщика на похоронах в его обязанности не входили. Когда-то, в самом начале, когда он ещё был стажёром, такое состояние его однажды поймало и скрутило. Вряд ли он смог бы толково объяснить, что в таких случаях происходит. Пространство становится тугим, неподатливым. Люди, предметы – всё будто удаляется, кажется ненастоящим. И нужно время, чтобы стряхнуть с себя этот морок, который из глубин памяти время от времени напоминает: ты живёшь не в настоящей реальности, это она – морок.
Минут семь он просидел за своим столом, не обращая внимания на вопросительные взгляды и хмыканье Людмилы. Пялился невидящим взглядом на пустой стол Вадима и жалел, что некому рассказать, что он думает о деле и о себе. О себе, наверное, прежде всего. Ничего хорошего в этих мыслях не было. Ему казалось, что зря он так лихорадочно торопился. Если никуда не спешить, можно было бы просто молчать. Говорить – означало врать и изворачиваться.
Иногда это имело смысл, а в последнее время всё чаще и чаще. Но одно дело – бесстыже врать, когда этим достигаешь желаемого результата. И совсем другое – когда понимаешь, что никакого хоть сколько-нибудь приемлемого результата быть не может в принципе.
Надо было не торопиться, просто дать времени пройти. Дождаться, пока самолёт оторвётся от взлётной полосы, и вздохнуть свободно.  Загранпаспорт был получен, виза в нём вклеена, и идёт оно всё на хрен.
Он вернулся в комнату для допросов готовым дооформить мало что значивший протокол о том, в каком душевном состоянии находилась покойная после гибели своего брата, о постигшей её болезни, о том, где находился её гражданский муж в то время, как она решила свести счёты  с жизнью. Соблюсти формальности – это всё, чего Боря хотел. Соблюсти, улететь, забыть и больше никогда не возвращаться. Разве что на неделю – другую, чтобы выпить и поболтать со старыми друзьями, если такая возможность будет. Выпить-то, в конце концов, можно, никуда не двигаясь, посиживая у компьютера. И там же и поболтать. Нельзя было исключить, что и болтать-то не захочется -  бог знает, во что со временем превратятся эти самые друзья.
- Мы можем по-быстрому дооформить протокол, - предложил Боря. – У вас сейчас и без меня будет много хлопот. К тому же, вам, наверное, надо на работу. Я вчера не смог добраться до вашего завода, так что там пока ничего не знают.
- Я сегодня выйду в ночную смену, - Алексей попытался улыбнуться, но получилось у него плохо, губы мелко задрожали. – Вы, наверное, на большие буквы обратили внимание, потому что у вас инициалы такие же.
- Возможно, - согласился Боря. – Не самые благозвучные. Зато правдивые.
- Я, - он снова попробовал улыбнуться, и снова неудачно, – я боялся спросить, как Вера… то есть Вера Алексеевна это сделала. Ну, вы понимаете. Мне нужно знать.
- Никаких служебных тайн тут нет, - кивнул Боря. – Знать – ваше право. Ваша жена – ну, или гражданская жена – повесилась. У вас – ну, или у неё – в кладовке лежит моток верёвки. Кокосовая, десять миллиметров в диаметре. Для дачи, наверно.
- Да, - кивнул Алексей и вытер набухающие слёзы ладонью. – Мы там, на её даче, размечали… ну, в общем, неважно.
- Взобраться на стул или на табурет она, в её состоянии, не могла, - продолжил Боря. – Завязала узел, который мой сотрудник зовёт шофёрским. Если нет нормального троса для буксировки, шофёры используют толстую верёвку – делают стягивающий узел, но такой, минимальный, в два оборота. Чтобы потом проще было развязать. Верёвку  перебросила через спинку кровати – тоже получилось два оборота. И к другому концу привязала гантель. Гантели, думаю, ваши. Пять килограммов. Гантель она смогла поднять до рамы. По всей видимости, тянула за верёвку. Трудно, медленно, но выполнимо, даже при её слабости. Записку вам написала, подложив книжку в твёрдой обложке. Потом, а может быть, что и до того, столкнула гантель вниз. Пять килограммов – не так много, так что, скорее всего, удушение было медленным. И, насколько это возможно, не мучительным. Она успела бы написать записку. Все узлы, похоже, завязаны левой рукой – правая у неё не работала, соседка сказала. Первой её обнаружила соседка, но было уже поздно.
- Мне как будто бы легче стало, - вздохнув, признался Алексей. – Странно.

7
- Я так понял, что на работе Вера Алексеевна была вашим непосредственным начальником.
Алексей молча кивнул.
- Я должен вас спросить, что на этом участке, где она была старшим мастером, производят. Если что-нибудь секретное, не отвечайте. Допуска к секретным сведениям у меня никогда не было.
- Да какое там секретное, что вы, - Алексей помотал головой. – Мы музыкальные диски делаем. СD, DVD. Местные группы в основном. У нас такой заказчик есть – по фамилии Зайцев. А я – Волков. Вера – ну, то есть Вера Алексеевна – смеялась: всё, мол, в этой жизни наоборот, чем надо. Тот давал местным музыкантам записываться у себя в студии, издавал диски, продавал, весь доход себе забирал. Питался, короче, ягнятами. А те, болваны, ни бе ни ме, только кланялись благодетелю: спасибо, мол, батюшка, что денег с нас не берёшь.
- Я ни одного диска в квартире не видел, - нахмурился Боря.
- Дома она только старые виниловые пластинки слушала, - объяснил Алексей. – И только классику. Бетховена очень любила, Вивальди, Моцарта. Мне, говорила, местного дерьма на работе хватает.
- М-да, - промычал Боря. - Чем больше узнаю, тем она мне больше нравится.
Он вспомнил то ли заварочный, то ли просто декоративный фаянсовый чайник, стоявший в квартире покойной на верхней полке этажерки. Тот, кто поднимал его, мог искать что-то плоское и круглое.
- А вам она на хранение какой-нибудь диск давала? Было что-то такое, не совсем обычное?
- Да, - удивление Алексея выглядело забавно: с припухшими от слёз и порозовевшими веками, слегка приоткрыв рот, он смотрелся как зарёванный ребенок, которому вдруг показали яркую игрушку. – Откуда вы знаете?
- Я не знаю, - Боря отрицательно качнул головой. – Просто предположил. Если я правильно понял, после гибели своего брата она заметно изменилась. Вы этого так прямо не утверждали – значит, она вам старалась не показывать. Но какой-то диск, можно предположить, отдала вам на хранение. Почему-то не хотела хранить его дома. Возможно, чего-то опасалась. Или я не прав?
- Правы, - кивнул Алексей. – Изменилась. Так ведь у нее брат погиб, близкий человек. Это же понятно. Диск она мне отдала где-то в конце сентября, по-моему. И матрицу. Сначала матрицу делают, а уже с неё диски печатают. Ну, это странно было, да. Матрицы мы у себя на участке храним. Группа такая местная есть, никому не известная – «Бабье Лето» называется. Диск она мне дала в упаковке, запечатанный. И матрица у нас хранится. А это, получается, какая-то другая матрица. Да ещё она сказала, что диск защищён паролем. Пароль не сказала – велела не открывать и не пытаться слушать. Я его у себя дома спрятал. У меня своя квартира есть, наследство от бабушки. А эту теперь, наверно, Верина дочка продаст. И ладно. Я бы там один всё равно жить не смог.
- «Бабье Лето». Довольно дурацкое название. Но эти самые подчёркнутые большие буквы Б и Л – может быть, про тот самый диск, который она вам отдала. Правильно я понимаю?
- Да я не знаю, но… да, наверное. А что толку – я же пароль к нему не знаю.
Боря прикрыл глаза и скривил губы:
- Мне кажется, она его написала в записке. Но лучше вам об этом забыть. У меня последний вопрос. Можете вы в свою ночную смену сделать с матрицы ещё одну копию диска? Сами. Никого не привлекая. И упаковать, и запечатать. Неважно, какие там будут бумажки всунуты – лишь бы выглядело новым и нетронутым. Я так понимаю, что никакой интимной информации, которая бы вас касалась, на диске быть не должно.
- Нет. Конечно, нет. – Алексей нервно засмеялся. – Она не тот человек, - он споткнулся, вздохнул, - не тот человек была, чтобы что-то интимное на камеру снимать.
- Отлично, - Боря кивнул. – Она была достойная женщина. Я завидую вашей с ней прошлой жизни и искренне огорчён, что всё так закончилось. И очень хочу понять, что её беспокоило и чего она старалась вам не показывать. Так вы сможете сделать копию? И завтра мне отдать. В идеале, вместе с тем диском, который у вас есть. Вам лучше его не хранить у себя, но если сильно хочется, то сделайте мне две копии. На всякий случай. И ещё лучше и обязательней – после того, как сделаете копии, матрицу уничтожьте. Думаю, она этого хотела бы. «Береги себя» вполне может означать «берегись». Это, в сути, одно и то же.
- Да, - Алексей тоже кивнул. – Я сделаю. Я только ещё хотел спросить…
Боря не дослушивал, просто вытащил из нагрудного кармана пиджака визитку и протянул её Алексею:
- Это начальник похоронного бюро, которое при городской судмедэкспертизе. Скажите ему, что это я вас направил. Ему в этом случае не надо отстёгивать райотделу. Такая у нас теперь, увы, реальность. Протокол вот тут подпишите: Ознакомлен, с моих слов записано верно, дата, подпись. Очень надеюсь завтра вас увидеть. Предпочтительно, чтобы вы мне диски передали лично. И если кто-нибудь вас о диске спросит, честно отвечайте, что отдали