Смерть полна неожиданностей

представление, никак не подкрепленное опытом, пришло к ней из детской книжки с картинками, на которых изображали доктора Айболита. Только Игорь Сергеич  был подтянуто худым, обходился без чемоданчика, поверх его белого халата не болтался стетоскоп, рефлектор на лбу он не носил и всем по порядку не давал шоколадку. Его клиентура в шоколадках не нуждалась. О том, куда он ставил им градусники, Людмиле думать не хотелось.
Ну, и ещё Игорь Сергеич как-то странно разговаривал. Будто больше половины слов произносил мысленно, а озвучивал только приличные. Получалось коротко, отрывисто, с длинными паузами, с лакунами там, где должны были бы быть эпитеты.
Подвальная комната, которую тут звали грязным холодильником, Людмиле не понравилась. Ей даже показалось обидным, что ступню, которая так долго пролежала в одиночестве у них в морозильнике, Игорь Сергеич просто бросил на полку металлического стеллажа, где кучей навалены были куски бесхозной  плоти.
Самым живописным куском была нога мотоциклиста – в испачканной засохшей грязью кожаной чёрной штанине и коротком, наподобие ковбойского, чёрном сапоге с подковкой на каблуке. Казалось, эта нога и теперь ещё рассчитывала обратить на себя чьё-нибудь настороженное внимание.
Тут было зябко и неуютно, удушающе пахло формальдегидом, и у поношенного, лет под сорок с гаком, санитара в мятом полотняном рабочем костюме цвета хаки был слегка сумасшедший взгляд.
- Похороним – пауза – ступню. С – пауза – воинскими почестями, - пообещал Игорь Сергеич. Вероятно, чтобы утешить Людмилу. – Денег потратили – пауза – тучу, а так – длинная пауза – ничего про эту – пауза – ступню почти и не узнали. Откуда-то её привезли в – пауза – рефрижераторе. Долго рядом  с – пауза – мясом пролежала, – и уточнил зачем-то. – С говядиной.
 
11
Боря вернулся минут через пятнадцать, и по его ухмылке невозможно было понять, доволен он или, наоборот, до крайности раздражён. Он уселся в кресло, придвинулся к столу, упёр локти в столешницу, закрыл глаза и стал тереть пальцами лоб, морщась, будто от боли.
- Что там такое случилось? – Людмила посмотрела обеспокоенно.
- Что-то такое, чего уже лет десять не было, но чего надо было ожидать, - не отрываясь от разглаживания морщин пробубнил Боря. – Оказалось, что год кончается.
- Вы перегрелись, Борис Леонидович, - предположила Людмила. - Это раз в году происходит всегда.
- Да, - согласился Боря. – Но годовых отчётов мы давно не писали. Ты и займёшься. Перечислишь все наши с Вадей подвиги, отметишь провалы и недостатки, пообещаешь исправиться. Справа от тебя стеллаж, верхняя полка. Снимай оттуда папки и копайся. Скоро нас, то есть вас, извини, заставят брать на себя какие-нибудь обязательства, вместо прежних, социалистических. Капиталистические – вряд ли. Скорее всего, патриотические. Вадя с курсов вернётся – поможет тебе. Не особо торопись. Времени достаточно. К тому же, первого января отчёты никого не интересуют. К середине января успеешь написать героическую эпопею. Если бы не тлетворное влияние Запада, то это как раз наш Новый год и был бы.
- А как же та женщина?
- Тебе лучше не знать, - Боря скривил губы и качнул головой. – По крайней мере, пока.
- То есть это не самоубийство?
Борю раздражала Людмилина начальственная манера требовать ответов, но он старался этого не показывать. В конце концов, если бы не обстоятельства, её любознательность надо было бы поощрять.
- Видишь ли, какое дело, - он постарался говорить, насколько возможно, доброжелательно. – Анатолий Андреич поменял планы на жизнь. Он больше не хочет уходить на пенсию, он устремился ввысь. Поэтому обеденный перерыв сдвинул на два часа и сидит на работе на два часа дольше -  чтобы быть на посту по столичному времени. Вдруг позвонят сверху. Его как будто бы обещают перевести в Генпрокуратуру. Вероятно, вторым помощником третьего зама, но это ему пока всё равно. Ему главное – прильнуть к живительным истокам. Совсем на старости лет прокис и завонял. Заявление мне подписывать отказывается, хоть мы с ним обо всём давно договорились. Чтобы ты понимала – один раз я уже уволился, иначе загранпаспорт не получил бы. А в него уже визу поставили. И на рейс вписали. И квартиру я, считай, продал, осталось доллары получить. А  тут я  простой вольнонаёмный. Консультант, не больше того. Но Анатолий Андреич закапризничал и хочет, чтобы, прежде чем уехать, я ему кролика из шляпы достал. На глазах у изумлённой публики.
- И что теперь будет? – интонация требовательная сменилась у Людмилы на почти жалобную.
- Дней через пять он передумает, и тогда ты оформишь это дело как суицид, никуда не торопясь. Хотя система может оказаться не такой расторопной либо чересчур самоуверенной. Но тогда ей же хуже. Мои объяснения Анатоль Андреич слушать не стал, но когда ему сверху велят, встанет по стойке смирно. И пожалеет, что сразу меня не послушал.
- Я ничего не понимаю, - призналась Людмила. – Вы что-то за два дня успели узнать, а мне не рассказали.
- За три, - поправил Боря. – Много чего. Не рассказал, потому что ты знать не захочешь. Скажешь, что такого быть не может. К тому же, знание бывает опасным для жизни, не говоря про карьеру. Про жизнь врать не буду, а карьера мне точно ни к чему. Ты – другое дело. Я в любом случае улечу, мне второй раз увольняться не обязательно. Я не крепостной, Юрьева дня дожидаться не буду. Не станет же  Анатолий Андреич оповещать таможню, что сам закон нарушил, выдал мне справку с круглой синей печатью: мол, свободен, свободен, наконец-то свободен.
- Ну-у-у, - огорчённо протянула Людмила. – Так я вообще ничего никогда не узнаю. Так и буду тут в бумажках копаться, как секретарша.
- В конкретном случае это наилучший из вариантов, - кивнул Боря. – Меньше знаешь – лучше спишь. Твой пузатый майор из наркоконтроля женат и беззащитен. Он в любом случае вернётся к своей жене, квартире, кирпичному гаражу, покается, и его простят. Летом снова будет ездить на дачу, сажать, полоть, окучивать, ближе к осени копать картошку и солить огурцы. Тогда мы с тобой хоть в чём-то сравняемся. У моей девушки, правда, родители, а не муж, но остальное всё то же самое, по кирпичный гараж включительно.
- Вы просто ревнуете, - мстительно предположила Людмила.
- Нет, - Боря отрицательно качнул головой. – Я просто боюсь за тебя. Ты была на месте возможного преступления. Даже если чего-нибудь не заметила, диссонанс у тебя может возникнуть. Первый раз за то время, пока ты тут работаешь. Но никак не последний, можешь мне поверить. Если ты, не приведи аллах, начнёшь брыкаться, это почти наверняка плохо кончится. Если не начнёшь – тоже ничего хорошего. Майор, не сомневаюсь, – отличный парень, но тут он тебя защитить не сможет. Так что сиди пока что и излагай  высоким слогом наши с Вадимом подвиги за год. Можешь даже рифмовать, только чтоб частушки не получились. Постарайся, чтобы звучало скорбно и торжественно. Как реквием. Нет смысла искать убийц. Даже если бы они были, их не стали бы судить.  Наоборот, повысили бы в звании и наградили орденом. За заслуги перед отечеством, думаю. Раз уж такое отечество.
- Опять вы за своё, - вздохнула Людмила.

12
Четверг ушёл у Бори на суету почти бессмысленную. Чтобы поговорить с физиотерапевтом покойной Веры Алексеевны меньше минуты, он потратил часа три. Чтобы задать один короткий вопрос и получить один короткий ответ.
- Могла она поднять левую руку выше головы?
- Нет, не могла.
- Спасибо, вы нам очень помогли.
Если бы Вадим, уезжая на курсы, не оставил свою машину на стоянке перед прокуратурой и не отдал бы ключ Боре, на поимку физиотерапевта ушло бы ещё больше времени. Тот носился от пациента к пациенту и, судя по всему, нигде не поспевал. А Боря давно отвык сам носиться по городу и кого-нибудь срочно ловить. Привык сидеть в кабинете, рассуждать сам с собой и с коллегами, давать указания и потом снова рассуждать. Привык быть каким-никаким, а всё-таки начальником. Не исполнителем.
Но тут был особый случай. Приходилось рассуждать с самим собой, ни с кем не делясь. Давать самому себе указания и самому исполнять их. Это раздражало не меньше всего остального. Времени до отъезда, который Боря уже начал называть мысленно предположительным, оставалось совсем мало. До момента, когда надо будет, шурша пачкой долларов, освободить квартиру, переставшую считаться домом. Он ещё мог сказать вечером: я поехал домой, – но для самого него фраза не звучала достоверно. Правильней было бы говорить: поехал на ночлег.
Чемодан, единственный, хотя и довольно большой, был уже собран, и ощущение временности и нереальности происходящего потихоньку нарастало.
Как и чувство, довольно странное, что терять больше нечего. Что можно плюнуть на всё и сказать всем правду. Людмиле – что её исполнительность превратит её, в конце концов, в толстую злую тётку, которая будет либо оформлять дела на приличных людей, либо в суде выносить им приговоры. Анатолий Андреичу – что из приличного человека и хорошего следователя он превратился в смрадного слизняка, иначе прямо сказал бы, какого кролика Боря должен достать из шляпы, чтобы ещё раз помочь прокурору обеспечить себе безоблачную жизнь в верхних слоях атмосферы, откуда можно смачно харкать вниз, на головы простых смертных. 
На самом деле, Боря догадывался, чего хочет Анатолий Андреич. Или, сказать вернее, чего хотят от него. Ему наверняка уже сказали об этом, но, чтобы официальная бумага пришла из столицы, пройдя сначала все инстанции там, нужно было какое-то время. Неделя – самый головокружительно стремительный срок из всех возможных. Без этой бумаги прокурор не мог дать внятные указания, потому что наверху могли передумать и, за излишнее рвение, надрать прокурорскую задницу. Но могли и не передумать. В общем, если говорить прилично, прокурора поставили в неудобное положение. Если не очень прилично, то раком.
Он настаивал, чтобы Боря расследовал убийство, потому что знал: в этом случае бывший, теперь уже бывший, старший следователь соберёт всех кроликов в одну шляпу, и прокурору останется выбрать из них нужного, а остальных, включая особь с окровавленной мордой, отпустить на волю. Если расследовать суицид, то, в общем-то, и расследовать особо нечего, и есть риск, что в шляпе окажется длинная белая лента, ничего кроме.
Больше всего раздражала Борю явная и спокойная уверенность прокурора в том, что кролика с окровавленной мордой можно будет спокойно выпустить. Просто сказать ему: ты нам свой, мы тебя не бросим, а пока иди умойся.
Хуже всего, признавал Боря, что Анатолий Андреич в этой своей спокойной уверенности был железобетонно прав.

13
Второе за день действие, почти преступное деяние, тоже заняло время.
Чтобы купить латунный телефонный жетон, пришлось искать место, куда можно приткнуть машину. На одно это ушло минут десять. Центр города был забит разношерстными самобёглыми колясками. Машину не покупали теперь разве что недоросли и перестарки, подростки, замшелые деды и старухи с бесформенными телами. Ну, ещё, может быть, учителя да участковые врачи, которым скудная зарплата не позволяла выплачивать кредит.
Телефонной карточкой Боря отоварился в подземном переходе, тесно уставленном киосками с