Смерть полна неожиданностей

разной пёстрой дрянью, от которой рябило в глазах. Попросил жетон, но оказалось, что те ещё год назад канули в прошлое, отменились безвозвратно. Боря признался сам себе, что изменений в жизни можно и не заметить, если занят только смертями. Заодно купил тёмно-синюю плоскую пачку сигарет и газовую зажигалку. Он не был ни сторонником курения, ни его противником, сам мог выкурить сигарету разве что по особому случаю, так и что вкусовых пристрастий не имел – просто купил те, что подороже.
Всё тут, в переходе, уже было увешано гирляндами, новогодняя мишура блестела разноцветной фольгой, покачивались разноцветные ленты серпантина, тонкая длинная лапша канители блестела в свете неоновых ламп, и гирлянды на стенах перемигивались зелёным, синим, жёлтым и красным.
Потом надо было найти таксофон в тихом, спокойном и безлюдном, хотя бы относительно, месте. На это ушло около часа. Только чтобы найти, не считая ещё минут пяти, чтобы поговорить. Плюс залезть обратно в машину и удовлетворенно сматериться в её тесное пространство, провонявшее разогретым пластиком.
Минут пятнадцать понадобилось на то, чтобы выехать со стоянки, куда так непросто было заехать. В коричневой снежной няше, раскисавшей под колёсами и тут же подмерзавшей, чтобы снова раскиснуть, а потом снова подмёрзнуть, машины то буксовали, то скользили юзом. По ночам дорога превращалась здесь в трясучую ледяную корку, которая, так казалось по утрам, никогда не сможет растаять.
На главной площади уже была установлена внушительных размеров ёлка, сама площадь огорожена красно-белой лентой, привязанной к хлипким металлическим стойкам – прутьям, стоявшим на четырёх приваренных к ним ножках из такого же арматурного прутка. Ёлка, подъёмный кран, не по-детски высокая ледяная горка для детей, монструальные ледяные фигуры Снегурочки и Деда Мороза занимали то место, где в обычное время была ещё одна стоянка, так что автомобильное столпотворение было неизбежным. Плотно обёрнутый в чёрный тулуп и щеголявший грязно-палевого цвета валенками регулировщик с полосатым жезлом не убавлял неудобств. Скорее, наоборот.
По центральному проспекту города было бы проще и быстрее пройти пешком или проехать на трамвае, чем  мучиться, то и дело переключая передачи и перебирая ногами педали в Вадиных, тёмно-вишневого цвета, «Жигулях» - шестёрке. Занятие это Боре быстро надоело. Терпения хватило на то, чтобы переползти в потоке через мост городского пруда, полюбоваться, стоя в пробке, на конструктивистское здание главпочтамта, изображавшее подобие трактора, и протащиться ещё квартал. Таксофон на почтамте наверняка был, но с обязательным фоновым шумом. Народ там всегда толпился, и акустика была такая, что хоть музыкальные вечера устраивай.
Если бы он поехал дальше прямо, то ещё минут десять проторчал бы у площадки с кольцом трамвайных рельсов, где с четырёх сторон съезжались и в четыре стороны разъезжались холодные красные с бежевым вагоны, битком набитые гражданами в дублёнках и зимних пальто. Можно было бы, стоя в пробке, полюбоваться ещё одним зданием от конструктивистов, целым даже комплексом, изображавшим серп и молот. Правда, ни с какого боку догадаться об этом было невозможно, разве что разглядывая сверху, из корзины воздушного шара, но тем, кому охота было гордиться родным городом, хватало и простого  знания: ни у кого такого дерьма нет, только у нас.
Не доезжая до высоких витринных окон магазина из благословенных шестидесятых, когда он звался гастрономом, Боря свернул направо. Сквер с заваленными снегом газонами, но с расчищенными дорожками, спящий фонтан, как один круглый сугроб, слегка просевший. В глубине – пышное, но, приглядеться, строгое, солидное, неколебимое здание оперного театра, построенное во времена, когда надеялись на лучшее и готовы были платить за него. Потом, правда, всё обернулось плохо. Сначала привезли царя с семейством, порешили всех неподалёку – до места преступления можно  спокойно пешком дойти – потом, буквально наискосок от театра, построили конструктивистские серп и молот, заселили туда убийц, а в театре стали петь частушки и гимны. Может, всё было не совсем так, но примерно так оно и было.
Боря вспомнил, как в детстве мать сводила его однажды в оперный театр послушать «Евгения Онегина», и Боря потом долго не мог отделаться от убеждения, что  Татьяна Ларина из романа была могутной уральской тёткой с титьками внушительного размера и тщательно заштукатуренными морщинами. Она явно была старше своей няни, которую хоть и замаскировали под старуху, но молодости скрыть не смогли. В финале Онегин всячески старался не показать, как он рад, что у него не получилось связаться с излишне грудастой Лариной. В постели, стоило ей неловко повернуться во сне, она его раздавила бы. А Гремин, счастливый соперник Онегина, не постеснялся громко признаться, что он экстремал и мазохист, притом напрочь лишенный вкуса. Так и спел: я  скрывать не стану.  
На уроках литературы в школе Боря получал пятёрки, потому что быстро понял: говорить надо не то, что думаешь, а то, чего от тебя ждут. Иначе училка побагровеет, схватится за сердце и выгонит из класса.

14     
Он развернулся и приткнул машину рядом с театром кукол. Изначально этот театр внешне был намеренно простым параллелограммом из тех же шестидесятых, как дом, к которому он примыкал. Потом, совсем недавно, театр кукол сделали пряничным домиком, теремком или чем-то вроде того. Наверно, кому-то он стал казаться привлекательней. Боря, увидев результат реконструкции первый раз, заключил, что к винегрету стилей добавили ещё один ингредиент – вроде как бросили маслину в салат Оливье.
Город, бывший когда-то своим и доброжелательным, становился, если не уже стал, безнадежно чужим, беспардонным и временами опасным. Боря всего-навсего хотел позвонить из таксофона в спокойном месте. Но не было тут больше ни таксофонов, ни спокойных мест.
Он достал из кармана мобильник, включил, убедился, что никому не был нужен, снова выключил и сунул в карман. Осмотрелся ещё раз. Справа от театра кукол тянулся монстр постройки мрачных тридцатых. Восемь этажей, восемь длинных рядов одинаковых окон, будто выстроившихся на парад. Современность слегка изгадила это мрачное, тюремное великолепие цветастыми вывесками – на большее не решилась.
Напротив монстра, на взгорке, отделенный от дороги широким сквером, красовался массивный корпус гостиницы. Гостиница была ровесницей своего угрюмого восьмиэтажного соседа. В прошлом громоздкая, неуютная, обещавшая изобилие тараканов и влажные простыни, теперь, заново оштукатуренная, ставшая из густо-зелёной бледно-кремовой, она смотрелась вполне себе гостеприимной.
Взбираться по крутой лестнице на взгорок, чтобы проверить, по-прежнему ли висит на стене в тамбуре при входе в гостиничный ресторан таксофон, не хотелось. Заходить в недра восьмиэтажного монстра вряд ли имело смысл – телефонами на рабочих столах в каждом кабинете он наверняка был уставлен, и никакой потребности в таксофоне там ни у кого быть не могло. Театр кукол тоже не был похож на место, куда кто-нибудь заходит, чтобы позвонить.
Боря открыл пачку сигарет, вытащил одну, полюбовался на широкий золотой ободок рядом над  фильтром, сунул сигарету обратно в пачку и вздохнул – вроде бы, даже с облегчением. Он вспомнил, что у подъезда жилого дома, где на первом этаже угнездилась какая-то мелкая фирма, висит, или совсем недавно ещё висел, таксофон под синим округлым козырьком. Место там относительно спокойное, разве что громыхание трамваев доносится, но где оно в этом городе нее доносится – только на самой дальней южной окраине и по нескончаемой дороге к ней.
Он решил, что если таксофона там не окажется, или он будет в нерабочем состоянии, то и искать больше ничего не надо – просто сидеть и ждать рейса, и улететь из этого когда-то бывшего своим, но ставшего чужим и полубезумным, города, и несётся оно всё в рот конём. Диск, в конце концов, можно просто оставить прокурору, подарить на Новый год, пускай говнюк наслаждается.
В конце-то концов, если Боря и был прав в своих предположениях, каков был бы итог его вполне бессмысленных усилий? Анатолий Андреич, конечно, не дурак, понял бы, что покрывает убийц – и что дальше? В монастырь грехи замаливать всё равно не ушёл бы. Если бы прокурор мучился угрызениями совести, давно уже был бы весь погрызенный до  костей. И ни на какое повышение не мог бы рассчитывать, да оно ему и не надо было бы. Но не. Полнеет, лоснится, дорогим парфюмом пышет так, что поднеси к нему горящую спичку, сгорит синим пламенем. Незачем доказывать засранцу, что он засранец. Пустые хлопоты.
Боря дёрнул ручку открытия багажника, вышел из машины, достал синюю мигалку, захлопнул крышку багажника и поставил мигалку на крышу. Так, по крайней мере, долбаные участники долбаного дорожного движения будут держаться от него подальше.
Уже через двадцать минут он, стоя сбоку от металлической двери в подъезд серой блочной пятиэтажки в квартале, построенном на месте старого кладбища, прижимал к уху чёрную холодную трубку уличного таксофона. Трубка ровно гудела.

15
Он пошарил в кармане тяжёлого зимнего пальто, выудил бумажку с номером, воткнул карточку в ждущий узкий рот таксофона, снял кожаную, на меху, перчатку и стал тыкать пальцем в пронзительно холодные металлические кнопки аппарата.
Боря собирался представиться майором ФСБ, даже отдел придумал и фамилию – из таких, которые сразу не запомнить – но обошлось без этого.
- Мне нужно поговорить с комендантом гостиницы, - сказал он в ответ на в ответ на вопросительное «алло?».
Голос был женский, слегка дребезжащий, будто бы заранее чем-то недовольный.
- Я и есть комендант, – продребезжала трубка.
- Как мне к вам обращаться? – Боря без усилия впал в сухой канцелярский тон, начальственный.
- Антонина я, Петровна, - сообщил голос. – А вы кто будете?
Боря представил себе сварливую пожилую женщину, перебравшуюся из деревни. Давно уже перебралась, наверно, но так и осталась деревенской, немного жалобной, немного надменной.
- На ваших  двух жильцов поступила жалоба, - не отвечая на её вопрос, сказал Боря. – Командировочные, из столицы.
Она не дала ему закончить:
- Колобродют и колобродют, управы на них нет. Намедни подрались друг с дружкой, жильцы с десятого их разнимали. Так шумели, что у меня тут внизу слыхать. Ваших-то, из райотдела, вызывала, они приехали, потоптались, пошептались да и ушли, быдто сами побитые. Трезвыми-то этих двох не видали,  а им всё как с гуся вода.
- У вас есть камеры наблюдения? – спросил Боря. – Может, что-то на камеру попало?
- Поломатая, - то ли сварливо, то ли жалобно сообщил дребезжащий голос. – Двух недель не проробила, осенью-то ещё. Жильцы поломали. А на ихем, этих-то командировочных, этаже и не было отродясь никаких камер. Они, двое-то эти, тут не ходют, где камера-то висела, через главный-то вход, а всё по задам, дверь-то там хлипкая, и защёлка поломатая. Через  задний ход до винной-то лавки ближе добежать. Ни днём от них покоя, ни ночью.
- В какой они квартире?
- В девяносто третьей они, это у нас второй корпус, двенадцатый этаж, я к ним и на этаж никого не селю, а из