мышцы дьявольских монстров!
Нашел Конан и комнаты, где на стеллажах лежали лыжи, снегоступы, инструменты, оружие, нарты, рыболовные снасти, даже лодки – сделанные наподобии каяков. Нашел помещение, служившее, видимо, дежурной казармой: прямо рядом с трубой-выходом. Здесь по стенам и в держаках стояло и висело много разного оружия. Обследовал варвар и галереи, из которых высыпали горючий порошок на головы проникшим внутрь врагам. От невероятного жара их защищали мощные переборки и люки.
Обнаружил Конан и жилые помещения, где в поистине спартанской простоте жили эти несчастные, сплоченные последней целью, и многоярусные нары, на которых они спали. Нашел мастерские, где мастера изготовляли инструменты и оборудование: и для себя, и для тварей Норта. Нашел и зал для собраний. Тот был огромен, и действительно мог вместить три-четыре тысячи человек. Бесконечные ряды простых скамей, покрытые вековым слоем вездесущей изморози, бритвой резанули прямо по сердцу: никогда никто здесь больше не соберется!
Эти пустые скамьи лучше рассказали ему о произошедшей трагедии, чем излишне подробные и снабженные комментариями последующих поколений Хроники кобболдов.
Он поспешно вышел, сжав губы в тонкую полосу, и прикусив их изнутри.
Но страшные открытия не кончились: футов на пятьдесят глубже жилых уровней, после лестницы, показавшейся ему бесконечной, словно спуск во владения Мардука, (Только если б тот предпочел адский мороз – жару своих топок!) он почти этот ад и нашел.
Кладбище эвенсийцев удручало. Здесь и отважному духу Киммерийца пришлось сдерживать рвущиеся наружу крики ужаса. И ярости.
В промерзшем насквозь грунте оказались проложены десять узких, шириной не больше трех шагов, галерей. У входов соединенных галереей пошире.
Здесь на скамьях из промёрзшего грунта по обеим сторонам лежали или сидели застывшие в вечные статуи в лютом холоде этого места, тысячи и тысячи безмолвных жертв чёрного злодейского волшебства: женщины, старики, дети…
Мужчин среднего возраста не попадалось совсем.
Дальние концы галерей терялись в непроглядной темноте, и, казалось, конца им нет. Подумав, Конан решил, что никакой нужды идти туда, вглубь, нет. Всё, что ему нужно, он отлично разглядел и отсюда.
Большинство людей отличались страшной, чудовищной худобой: буквально скелеты, обтянутые тоненьким пергаментом кожи! Но попадались и раненные: со страшными ранами или язвами на теле: чья это работа, Конан уже знал. Однако изучил раны и язвы пристально. Эти – от зубов. Это – от когтей. А вот эти язвы… Хм-м… Словно что-то разъело кожу, и даже кости – кислота, что ли, какая-то?
Нет, с таким он пока, вроде, не встречался. Тем лучше – он предупрежден!
Подняв повыше свой неуместно яркий и словно – бодрящий, огонек, киммериец подумал: какие же чувства должны были испытывать те, ещё живые, кто приходил сюда? Чтоб взглянуть на убитых, или умерших друзей и близких. Служили ли эти, самой природой мумифицированные, останки, постоянным напоминанием о тщетности земных усилий и забот? Или напротив – придавали сил и поддерживали бушующий в груди степным пожаром костер ненависти в борьбе за последний оплот?..
Жаль, что кобболды не знали о судьбе эвенсийцев. И хорошо, что он сам как раз-таки и узнал о ней. Огонь жгучей ненависти и стальной решимости освещает ему теперь совсем другую сторону этой битвы. И возможный путь её ведения. Потому что в битве с беспринципным мерзким негодяем схватка лицом к лицу вряд ли будет иметь смысл…
Конан вновь поднялся в уже почти обжитую им кухню. Подбросил дров в очаг, подул на угли. Суп, который он поставил готовиться, уходя на разведку, оказался готов. Приправленный кое-какими специями из запасов необъятной сумы, он оказался очень даже неплох на вкус. Особенно после вынужденного сухо- и холодо-едения.
На большой сковородке Конан обжарил все свои так называемые бифштексы, и, остудив, разложил их поаккуратней, чтоб остыли и превратились в удобные для укладывания кирпичики. Позже он уложит их так, чтоб при необходимости есть прямо на ходу.
Впервые за последнюю неделю он как следует согрелся, наелся, и напился, заварив в маленький котелок напиток из листьев и трав. От цинги нужно обезопаситься заранее. Приятные ароматы наполняли теперь древние коридоры, а тепло и свет очага создавали уют и ощущение защищённости. Конан решил, что будет до конца дня отдыхать. Вряд ли ему представится ещё такой случай в стране врага. Ведь дальше – только покрытые толстым слоем слежавшегося снега необозримые равнины тундры, и вековечные льды великого Северного океана.
Вот так, посиживая в пододвинутом к очагу старинном кресле, он и провёл время до ужина, задумчиво разглядывая весёлые язычки в огромном зеве очага, и иногда подбрасывая полено-другое. Подумать нашлось о чём.
Ночевал он прямо здесь же, подвинув одеяло к огню, и следя только за тем, что на то не попали иногда вылетающие из жерла печи угольки.
Утром, позавтракав и упаковавшись, киммериец прошёл в зал, где на своём роскошном троне всё так же величественно и гордо восседал последний владыка города-государства. Медленно обведя взором закопчённые и покрытые фестонами пыльной паутины, так небрежно – только бы не задевали за головы! – обработанные своды, и плиты с печальной повестью, и стол, за которым никогда больше не рассядутся весёлые балагуры и не зазвучит непринуждённая беседа, он повернулся к Хозяину.
Конан вдруг осознал, что ему по-настоящему тяжело и грустно. Он опять прощается. Но если неделю назад он прощался с живыми, ещё полными сил и надежд, кобболдами, то теперь нужно попрощаться с - пусть оказавшими ему гостеприимство, но – мёртвыми людьми. И их Владыкой. Который так и не смог защитить или спасти свой народ.
Но всё же Конан должен сказать.
Живы ли хозяева, мертвы ли – он был их гостем. Жил и отдыхал в их последнем убежище.
- Я, Конан из Киммерии, благодарю вас, Ваше Величество, и ваш народ за приют, тепло и подаренные мне знания. Пусть вы и добыли их непомерно большой ценой - своими жизнями! – они не пропадут. Я передам ваше послание ныне живущим, и сделаю всё, чтоб отомстить за ваш народ и страну. А сейчас прощайте. Мне пора идти!
Он поклонился.
Внезапно ярчайший свет брызнул по залу багрово-красными лучами, озарив на миг все тёмные углы, стены, плиты, и трон с гордым властителем царства-склепа, который, как показалось вдруг варвару, неторопливо и с истинным царственным величием, поклонился ему в ответ!
На голове Конана сами собой зашевелились волосы – словно ледяной вихрь пронесся по пустому пространству пиршественного зала. Варвар вдруг понял, что источник вспышки – огромный рубин на рукояти его нового кинжала, торчащего сейчас за поясом.
Однако больше ничего не произошло.
Конан постоял ещё несколько мгновений, глубоко вздохнул.
Что ж. Благословение получено. И какое-то новое волшебство - он его чуял! - теперь – с ним!
Именно так он произошедшее и расценил.
Теперь дело – за ним!
Выбравшись наружу, он даже удивился: безветренно, в голубом небе ярко и приветливо светит солнце, только-только взошедшее над горизонтом. (Впрочем, он обратил внимание, что чем дальше на север заходит, тем ниже над этим самым горизонтом поднимается светило!) Невыносимо-ослепительное в таком освещении белое пространство вокруг искрилось, но отлично просматривалось на добрых двадцать миль во все стороны.
Правда, видно было лишь всё ту же бескрайнюю, покрытую небольшими буграми-наносами, и сверкающую переливами мельчайших кристалликов, равнину.
Двинувшись вперёд. Конан вдруг остановился. Всмотрелся в небо.
С севера, оттуда, куда указывал своим клювиком Проводник, приближалось несколько быстро летящих чёрных точек!
Птицы?!
Или это – те самые, что описаны в хрониках эвенсийцев?!
Убийцы?!
Или, как в его случае, скорее – разведчики?.. (…)
