Возьмем иную идею. Разумеется, не глупого подростка, Аркадия Долгорукова, другого паяца, - что ждать от подростка, как не тривиального желания в образе идеи быть богаче других? – а его умудренного жизнью за границей отца. И вот этот папаша, некто Андрей Версилов, додумывается до того, что называет русских еще большими европейцами, чем французов, немцев и англичан. Что за блажь? О чем она говорит? О том, что он давно живет за границей и для него она важней, чем родина, азиатчина. Он, западник, так и не понял, что таким образом можно быть европейцем только номинально, абстрактно, но никак не реально. Конечно, в своем сознании Европы, можно быть европейцем, даже идеальным европейцем, но никак не реальным.
Так герои Достоевского путают реальность с идеей, а когда к ним приходит осознание различия между ними, так они разочаровываются в идее и объявляют ее иллюзией, обманом, ложью. Ну, что с ними делать, с этими разочарованными романтиками, влюбленными в идею? Естественно, понять и простить.
Эволюция Я от Ницше до Достоевского и Толстого. Фридрих Ницше всю свою несчастную жизнь боролся с жизнью. Это недоразумение считать Ницше философом жизни. Его дух (Я Ницше) пытался преодолеть телесную, жизненную оболочку, из которой вырос. Дух боролся с плотью и причинял боль душе. Душа, как воплощение духа в теле, влюбилась жалкое, болезненное существование, что вызывало у Ницше чувство неудовольствия. Ему доставлял удовольствие избыток сил, а не их недостаток. И поэтому он понимал творчество, как игру естественных сил без морального усилия над собой.
Но он ошибался, заблуждался, принимая сверхъестественное, собственное одному духа, за естественное для себя целиком. Чем могло закончится это бурение, спор духа с плотью? Только одним: трансцендентным освобождением духа от плоти, имманентной душе. В результате душа Ницше расстроилась, а Ницше сошёл с ума. Но, к счастью, дух его Я, освободился и ушёл туда, где ему самое место, - в вечность.
Не то произошло с Фёдором Достоевским. Что же с ним случилось? Он начал с подражания Гоголю, из "Шинели" которого вышли его "Бедные люди" с Макаром Девушкиным в заглавной роли маленького героя (в девичестве, девственника). Испортился Достоевский на каторге, лишившись не только девственности (анала в пассиве), но и всех свобод и прав гражданского состояния, будучи в кандалах, и, вероятно, пережив испытание кровью в уголовной среде. Так у него сформировался личный опыт убийства, необходимый для сочинения криминального романа. В результате у него появился голос (орал). Он заорал и успокоил его роман. Но не явился ли орал в активе следствием не анала в пассиве, а фала в активе?
Мир Достоевского - это театр, место действия страстей характерных героев. Это фигура масштаба Софокла или Шекспира. Это театр трагедии и комедии вместе или трагикомедии. В романах-трагедиях Достоевского добрые люди творят зло, запятыми злыми, дурными делами, что трагично. Напротив, в романах- комедия, Злые люди творят добро, что выглядит очень комично. Есть и такие романы, где одно соседствует с прямо ему противоположным, например, в "Бесах".
Встречается в творениях Достоевского не только высокий жанр с низким, но из такого противоестественного смешения и, можно сказать, превращения выделяется жанр драмы, как бытовой, сентиментальной, то есть, буржуазной истории.
На что наводит такое размышление? На вывоз о том, что идея есть ты сам, находящийся в мысли феномен, как явление того, что может быть только в мысли. Это идея, то есть, дух, находящий в человеке свое воплощение. Что это идея, идея чего, точнее, кого? Разумеется, идея Я. Если у Фридриха Ницше идея Я нашла себя в грамме языка, то у Федора Достоевского она осознала себя в образе речи персонажа, а у Льва Толстого в слове автора, точнее образа речи автора, распределенного по всему пространству художественного и публицистического текста. То, что для мыслителя является его личным размышлением, то для такого автора, как Лев Толстой становится публичной проповедь, свидетельствуя о том, что в России писатель больше, чем писатель. Нет, он не мыслитель, а идеолог для власти или в лучшем случае пророк для народа.
Любовь. Зачем человеку нужна любовь? Затем, чтобы понять, что значит быть человечным. Человечность невозможна без любви, которой живёт и питается человек. Но плохо, когда он любит, а его не любят. Это обычное дело: любить, желать того, кто тебя не любит, но любит другого, другую, которую не любит тот, кого она любит. Правда, можно не любя, не желая другого, другой, тем не менее позволять любить ей себя. В результате и появляется бескорыстная, нежеланная любовь-жалость. Желаешь одну и жалеешь другую. Несчастная любовь. Но она необходима для самосознания, узнавания себя. Удовлетворив потребность в любви, ты узнаешь себя в качестве несчастного человека. Уж лучше не любить и быть, если не счастливы, то уж наверняка не несчастным. Но станешь ли ты в таком случае человеком?
Идея героя в романах Федора Достоевского и заодно Льва Толстого. Одним из самых интересных вопросов, которыми не может не задаваться читатель произведений Федора Михайловича Достоевского является вопрос о том, как связаны между собой идеи, которыми живут герои его наиболее значительных, точнее говоря, осмысленных сочинений. Есть ли между ними хоть какая-то логика? Если есть, то какая именно логика?
Допустим, что идея играет в романе Достоевского роль персонажа. Что тогда следует из такого предположения? Что она есть героический образ. Это образ чего? Разумеется, его характера. Так изображенный автором персонаж становится героем. Свойственный ему характер есть идея, как место отсылки в мысли. Какая логика управляет идеей или образом героя? Логика характера, которая не может не быть конфликтной. Конфликт характеров героев можно объяснить действием противоречия, которое является источником развития сюжета, имеющего типичное триадическое строение: завязка или различие характеров, их столкновение в качестве кульминации действия и развязка или выбор с исключением альтернативы. Это в лучшем случае диалога, что получается изобразить, представить в описании крайне редко. В противном случае выходит полилог. В последнем идеи в образе героев спорят друг с другом, представляя собой мнения героев. Являются ли они в таком виде частями одного целого - это большой вопрос. Может быть, они есть части разных целых, что чаще всего так и бывает у Достоевского, - взять, например, его "Бесов".
Однако не только между героями нет гармонии. Ее нет и внутри каждого персонажа, который в себе раздвоен, для себя амбивалентен. И только идея героя, его характер таким или другим образом скрепляет его, но лишь для того, чтобы он, как социальный атом, противостоял общественной среде, представленной в виде суммы уже иных атомов.
Если сравнивать героя романов Федора Достоевского с героем романов Льва Толстого, то нельзя не заметить, что за последним скрывается автор, который бросает тень своей личности на физиономию героя. В результате читатель имеем дело с самим автором, точнее, с его маской. Герой Толстого представляет самого Толстого, проступающего сквозь маску героя. Мысли толстовского героя есть явления не героической идеи, а самого автора, его отражения, вернее, кривое зеркало в котором отражаются мысли автора под косым взглядом читателя. С героем Толстого дело обстоит так: важно правильно смотреть на него, то есть, наблюдать за ним под тем оптическим углом, под которым будет просматриваться установка автора. Она и есть идея нарратива (повествования), как то, ради чего он изображает, описывает, использует героя. Герой более самодостаточная величина у Достоевского, нежели у Толстого. У последнего герой играет роль иллюстрации, картины того, чем, какой эмоцией автор хочет заразить читателя.
Нельзя не заметить разницу в стилистических особенностях письма Достоевского и Толстого, что вызвано различием подходов этих писателей к образам или идеям своих героев. Если Достоевский от романа к роману остается в плену у идеи как парадигме собственного героя, то Толстой меняет свое отношение к нему, как если бы освобождается от него в своем о-суждении.
Примером изменения такого отношения автора к героя, которое литературные критики назвали не вполне удачным словосочетанием "диалектика души", является более пристальное наблюдение автора за своими героями вплоть до отстраненного созерцания от "Войны и мира" к "Анне Карениной". Взгляд автора на героев произведения видится более циничным, нежели казался прежде, что говорит не в пользу художественного творения и вредит вкусу читателя. Он дурнеет от него; ибо вкушает уже не сладкую, а горькую пищу труда души.
Прежде Толстой заискивал перед своими подопечными, баловал их, любимых. Теперь же он анал-изирует, судит героев. Он беспристрастно описывает, сливает их. На смену любованию, вылизыванию героев приходит их циничное, неприглядное разглядывание.
Вероятно, есть два мира: мир материи и мир сознания. Толстой и Достоевский, как публичные мужчины, заглядывали из материального мира, к которому относится публика, культурное общество на правах имитатора, симулянта животной жизни, заигрывая с ней, в мир сознания, временами задерживались в нем. Но тут же они пытались перевести бытийный, экзистенциальный опыт сознания на язык привычной им повседневной светской (сословной, социальной), семейной (бытовой) или профессиональной (литературной, журналистской) жизни. Вследствие этого все, что было интересным в этом удивительном и опасном, страшном мире сознания укладывалось в знакомые, уже приемлемые, адаптированные обществом рамки, путы, оковы, навыки, привычки, обычаи, шаблоны, стереотипы, теряло свою резкость, остроту и становилось туманным, мутным, зыбким, неопределенным и даже запредельным, трансцендентным для имманентного, тривиального понимания, как самих авторов, так и, само собой, их читателей.
[justify] Одним из самых важных вопросов является вопрос о том, существует ли мир сознания помимо мира материального? Ближайшим видом последнего для него служит человеческий мозг. Ну, как, скажите,
