Скорее всего, сознание служит не только в качестве субъективного отражения, отображения объективной реальности вне себя, но и в виде того, что образуется только в сознании и накладывает свое творение на то, что человек видит или воспринимает вокруг себя. Тогда выходит, что сознание живет не только тем, что ему чуждо, - материальной действительностью, но и самим собой. Однако при этом полагает то, что оно творит тем, чего нет. Между тем, как на самом деле, как раз есть то, что оно творит. То же, что оно полагает независимо существующим от самого себя, есть для него только благодаря ему. Каким оно есть вне сознания никому и ничему не ведомо, включая и самой материи.
Однако прежде всего для сознания важно оно само, ибо его бытие представлено самим сознанием в качестве осознанного бытия. Хотя бытие сознания как событие бытия не есть сознание. Или есть такой (предельный) момент бытия, который становится собственным осознанием? Или сознание достигает такого состояния, что есть уже не просто явление бытия, но его суть, сущность?
Все же такого рода толкование противоречит обычному словоупотреблению терминов "сознание" £и "бытие". Нам привычно иметь в виду не сознание, а сознающего в качестве его носителя быть сущим. В таком случае, как бытие, так и сознание являются его, субъекта, предикатами. То есть, не сознание предицируется бытием или, напротив, бытие - сознанием, а только субъект располагает ими. Человек есть как сознающий самого себя в качестве существующего, а не не-существующего.
Но тем не менее герои идей Достоевского, несмотря на все свою сознательность, смотрятся достаточно неправдоподобно не в материальном, плотском виде, но как раз в идейном. Есть в них некоторая условность, натянутость, точнее, болезненная притянутость "за уши", бредовая, пороговая обостренность, обнаженность вплоть до циничной откровенности, прямо порнографии.
Это говорит о душевном, ментальном и идейном нездоровье как самого автора, так и его героев. Здесь вполне уместно заметить, что талант господина Достоевского носит не столько жестокий, сколько злой характер. У автора не получается сделать живым образ своего героя, вот он и злится, уродует его, выводит не человека, а карикатуру на него.
В чем же заключается проблема? В том, что сознание Достоевского теснят не люди, но демоны, пытающиеся принять облик людей. Они мучают его сознание, в своей бесовской суете не дают ему успокоиться на их отображении. Нельзя сказать, что герои автора есть порождения душевнобольного сознания автора. Нет, они не порождения его сознания, это его авторское сознание их порождение, вернее, его сознание, находясь на пороге бытия в с-мутной и таинственной зоне творения, полной неожиданных возможностей и неопределенностей, преломляется и представляет двоящиеся, амбивалентные образы, которые якобы находятся по ту сторону добра и зла. На самом деле эти образы нейтральны. Но их вибрация уловляется болезненно обостренным сознанием Достоевского и доводит его до "чесотки творчества", до нестерпимого желания их воплотить в наличном материале слова.
Автор извлекает своих героев из не-бытия, облекает их в свою плоть и кровь, но и они влияют на него, заражая его своей неземной, порой иллюзорно небесной, но чаще инфернальной нежитью. Они имеют не духовное, а призрачное существование "по ту сторону" бытия и ничто, на их проницаемой, трансцендентальной границе.
Дальше за границу Достоевский не заглядывает, - духа не хватает. Он, как и Ницше, застревает на границе между реальностью и ирреальностью, зачарованный возможностью быть и здесь, и там. Но это только видимость возможности быть, вызванная не силой, но слабостью разума, его пленением своеволием "могу", от которого он ни за что и как раз за ничто, не откажется.
В этом слабоумии и сказывается их трагическая несостоятельность дотянуть до конца быть человеком. Они, Достоевский и Ницше, срываются и в своем бессилии быть вполне человеком, через которого только и возможно преображение в иное, более совершенное существо, сочиняют себе в утешение сказку про положительно прекрасного человека или сверхчеловека.
Поэтому герои сочинений Достоевского похожи скорее не на людей, а на человеческие призраки в реальном мире или, как теперь сказали бы, "на инопланетян".
Совсем другой мир героев мы встречаем в произведениях Льва Толстого. Здесь читатель, как тот петух из басни, может извлечь из навозной кучи бытовых персонажей, если, конечно, не устанет копаться в вонючем и грязном белье, бриллиант, - мал золотник, да дорог, - такого героя, как, например, Пьер Безухов. Да, конечно, он тонет в массе прочих ничтожных героев, к которым, на удивление, автор не равнодушен.
Впрочем, и это, в конце концов, можно понять, - свое дерьмо ближе к телу. Но во всем нужна мера, которой трудно держаться, как Достоевский, так и Толстой. Если Достоевский злоупотребляет словами, которыми он затыкает дырки, паузы, предназначенные для мысли, то Толстой чрезмерен в бытовых, хозяйственных или милитаристских подробностях жизни своих персонажей. К тому же явно бросается в глаза непредубежденному читателю как утончается и ломается стиль его письма от "Войны и мира" к "Анне Карениной". В "Карениной" автор уже преодолел естественность плетениям слов и перешел к их искусственному хитросплетению. В этом он следовал поставленной перед собой еще в юношестве программе усовершенствования любезный читатель, к заветной цели наших авторов, - к тому, что скрывается за чертой смертной жизни. Не черт ли там поджидает их и нас? Не есть ли чертовщина как раз то, чего ни в коем разе нет? Есть ли что-нибудь по ту сторону добра и зла, если под добром понимать бытие, а под злом - ничто, под добродетелью - творение, а под злодеянием - разрушение? Что это? Неужели ничто? Никак нет. Это и есть уже само бытие, а не сущее, могущее быть, возникать и не быть, у-ничтожаться. Бытие есть и позволяет быть ничто в качестве отсутствия самого себя. Так и истина как феномен, то есть явление и самой себя и того, что есть для нее иное, другое вплоть до противоположного, служит пробным камнем, критерием, мерилом истины и лжи. Вот что находится, так сказать, "по ту сторону добра и зла".
О сколько нам открытий чудных... Слова нашего поэта как нельзя кстати. И что же нам готовят чудные открытия? Во-первых, дух просвещения, которым мы дышим, наполняясь светом знания.
Во-вторых, нам открывает истину опыт, испытание как плод ошибок трудных. Трудно там, где есть работа, труд, который не бывает без ошибок. Извлекая из опыта ошибок урок истории, мы научаемся их не совершать, не повторять, но создается новые ошибки р проблемы.
Потом открытие таит чудо гения, как явление парадокса. Гений есть живой пример парадокса. Он есть сочетание несочетаемого, например, логической строгости и поэтической вольности.
И, наконец, случай, счастливый случай, который как будто нарочно случается.
Философия и философ. Настоящий философ занимается не любовью к мудрости. Это верно только в переносном смысле. Тогда чем? Мудрость есть способность знать чудом. Философия же есть способность знать мыслью. Только мыслью можно знать из любви к чуду. Это чудо и есть мысль в качестве явления идеи. Она становится доступна пониманию в качестве уже знания в понятии, как приложении к идее в виде цели.
Утопия. В настоящее время человечество подошло к краю пропасти. У него нет будущего. В распоряжении только настоящее. Что делать? Естественно, меньше потреблять материальных ценностей и сделать сам труд потребностью. Не важно какой это труд. Главное, чтобы он был полезным для того, чтобы человек становился человеком. Необходимыми условием труда как потребности является ликвидация частной собственности в пользу коллективной и обеспечение всех работающих той мерой пищи, которая необходима для того, чтобы люди продолжали работать. Можно допустить только личную собственность в качестве одноразовой.
Одновременно всех людей, которые не работают, необходимо определить в изолятор, например, в виде глубокого котлована, с целью, чтобы они определились там работать ли им дальше или нет. Если не работать, то значит умереть.
Если не работать, то значит умереть по известной формуле: "кто не работает, тот не ест". Не ест, следовательно, не есть. Есть только необходимое для простой жизни.
Главное в обществе будущего - работа и работа как духовный труд, то есть, не материальный и бесплатный. Материальный труд есть бесплатное приложение к духовному труду.
Результатом существенной переориентации трудящихся с потребления продукта труда на сам труд станет настоящее превращение, точнее, преображение человека из потребителя в производителя, творца, сочинителя, так как его потребление будет творческим, производительным.
В итоге человек на шаг приблизится к своему предназначению быть духовным, а не материальным, животным существом. Такое духовное преображение приведет к еще более полному, совершенному познанию и пониманию как самого себя, так и других творцов, включая в их число самого абсолютного творца в виде бога.
Таким утопическим, будущим проектом, идеальным желанием видится нам теория синергии бога и человека.
[justify] Слово и мысль. Значение и смысл. Слово имеет собственное или предметное значение. Собственным значением слова является его значимость, что оно значит для самого словесника, то
