Мила рассказывала ровным голосом, будто о небольшом происшествии на пикнике, но все чаще втыкала сигарету в рот, делала короткие, нервные затяжки, а в конце рассказа глубоко затянулась три раза – один за одним. «Обратная сторона «красивой» жизни проститутки, о которой мало кто догадывается, а большинство предпочитает не думать и не знать» - пронеслось в голове Алекса.
Стало жаль ее до зубной боли. Одно дело опытная, возрастная шлюха из окрестностей Хантридж парка, прошедшая все круги ада, потерявшая не только невинность тела, но и невинность души, занимающаяся «профессией» по призванию – хищница, умеющая легко «окрутить» клиента, развести на «бабло», за его счет напиться-нанюхаться-обколоться да при возможности еще и обобрать. Ее и «трио» не испугало бы, если бы было достаточно выпивки и наркоты.
Мила – не хищница, не алкоголичка, не наркоманка просто в силу возраста. Что заставило ее ступить на дорогу порока?
Ладно, сейчас не об этом. Сейчас о том, что Алекс – невольный соучастник происшествия: все произошло в его отеле, с подачи его друга Дэнни - конечно, тот не ожидал, во что выльется его просьба…
- Прости, что заставил тебя вспомнить этот ужас.
- Я в порядке. И не такое видела. Нас, потомков шотландских реднеков, трудно испугать и невозможно победить. Думаю, те два урода и прикончили старичка.
- Вопрос – где их теперь искать?
- На рекламном постере тайского цирка, - просто сказала Мила, не подозревая – какой Монблан забот она одним щелчком свалила с его плеч. - Они сейчас выступают в «Мираже». Я случайно увидела их рекламу на столбах вдоль Стрипа и даже онемела ненадолго. Найди постер на телефоне, я покажу тебе их морды.
Найти не составило труда. Постер: вверху цирковой шатер столетней давности в красно-желтых тонах, внизу полукругом изображения борцов, гимнасток, драг-королев, в центре человек с большой головой и игрушечными руками «Таксин – самый маленький человек Таиланда».
- Это он, - сказала Мила и зло затоптала сигарету в пепельнице, изображавшей восточный тапок «бабуши» (мельхиор, ручная работа, однокашник привез Алексу из Марокко). – А «дама»… вот, - показала на голову вверху правого ряда. – Во всяком случае, тот же макияж. Проблема в том, что его можно нанести на любое лицо.
- Да… Одного лилипута мало. Если он не оставил следов или отпечатков… Не заметила ли ты чего-нибудь необычного у того, второго? Родинка, шрам, бородавка…
Мила устремила ультрамариновый взгляд на облака, принимавшие солнце в свои объятия, подумала с полминуты.
- Татуировка! На шее, в районе кадыка. Необычная, потому бросилась в глаза. Священная тайская татуировка Сак Янт - цветок лотоса, внизу тексты на старо-индийском, вверху силуэты кхмерских храмов. Анджелина Джоли недавно себе похожую наколола. Каждая подобная татуировка уникальна. По ней можно распознать того типа.
- Потрясающе. Ты за пару минут раскрыла дело, над которым полиция бьется уже несколько дней. Давай выпьем - за тебя!
- Нет. Лучше за праздник, который завтра. В Декларации независимости указаны три неотчуждаемых права – на жизнь, свободу и стремление к счастью. Вот за это… особенно за третий пункт и выпьем.
Мила поднесла рюмку к губам, но не отпила ни глотка, так и сидела, будто забыла – что делать с вином, задумалась, унеслась в какие-то свои голубые дали…
Солнце легло на горы и, накрывшись пуховым одеялом из облаков, собралось отойти ко сну. В саду, освещенном низкими испанскими фонариками с ажурными абажурами, повисла вязкая ночная тишина, прорезаемая стрекотанием цикад, изо всех сил нарушавших децибельные нормы.
Когда цикады замолкали, слышался шорох чьих-то крыльев или лап, шуршание в кустах, негромкие птичьи вскрики: ночью природа пробуждалась и вдыхала жизнь полной грудью вместе с легким вечерним ветерком - он нежно касался щек, пускал морщинами воду в бассейне, заставляя встроенные по периметру лампочки дрожать неверным, пьяным светом. В небе азбукой Морзе перемигивались небесные скитальцы - звезды. Те же звезды отражались в глазах Милы, ставших черными, далекими и недоступными, будто из параллельной Вселенной. Вот бы Алексу телепортироваться туда, узнать ее глубину, ее боль…
- Мила, - позвал шепотом, чтобы не испугать, но мягко вернуть девушку в свою Вселенную.
Она едва заметно вздрогнула, посмотрела на Алекса каким-то холодным, потусторонним, неузнавающим взглядом… потом сморгнула, взгляд потеплел – она снова приземлилась у него на террасе. Улыбнулась, но вышло натужно, ненатурально.
- А… привет, бэби! – сказала Мила преувеличенно-развязно, тоном опытной шлюхи. - Смотришь слишком серьезно. Давай займемся чем-нибудь веселеньким?
- Нет… может, потом… И пожалуйста, не называй меня «бэби». Это жаргон недалеких умом афроамериканок - любительниц Макдональдсов и Мерседесов, заполучивших вместо хорошего образования обеспеченного мужа. Они заполнили реалити-шоу на ТВ, демонстрируя не глубокие знания в какой-либо области, но всего лишь надутые губы и сиськи. Их мозги, как и ляжки, заплыли жиром, сквозь который не просачивается извращенный смысл подобного обращения ко взрослому мужчине. «Бэби» – маленький ребенок, и называть так человека, с которым имеешь секс, в высшей степени неадекватно. Хотя, что взять с ленивых и тупых, как автобус, теток…
- Ты расист? Не любишь по-другому раскрашенных?
- Не люблю откровенно глупых. Дизраэли говорил: в Англии только две нации – богатые и бедные. Я бы сказал: в Америке только две нации – умные и дураки. А насчет цвета… Моя помощница Джина – афроамериканка, полная, из нищей социальной среды, но мне ни разу не пришлось говорить ей: подними свою черную задницу и проверь дела в зале.
- Дизраэли… Ты неплохо знаешь историю.
- Да, люблю читать про великих людей и знаменательные события прошлого. Называется «историческое порно».
- Ха… некстати вспомнила про другое порно - недавно мне предложили сняться в фильме для взрослых.
- Согласилась?
- Нет. И не соглашусь ни за какие деньги. Не хочу портить репутацию. Я же не всегда собираюсь зарабатывать сексом. В этом году начинаю учебу в народном университете Калифорнии на отделении адвокатуры. Буду заниматься разводами знаменитостей. Знаешь, сколько Трамп заплатил Иванке при разводе?.. И адвокаты получили соответствующий процент. На этой работе надо иметь безупречное прошлое. Потому установила для себя правила, чтобы не попасть в компромат.
- Мы с тобой похожи. Я тоже человек-регулятор. По правилам жить легче…
- …но соблюдать труднее. Вот один раз нарушила и пожалуйста - вляпалась в историю. Как тот перевозчик Джеймса Стэйтема.
- В конце концов Стэйтему удалось выпутаться. И тебе удастся, не сомневаюсь. Так за что выпьем? За правила?
- За право на счастье.
Первый раз за вечер Мила пила вино не по глотку, а полностью, до дна, будто боялась – если оставит хоть на донышке, ее счастье достанется кому-то другому. Алексу очень хотелось спросить «Ты бываешь счастлива?», однако нотки напряжения, летавшие в воздухе незаметными ночными мотыльками, давали понять – это тема хрупкая, не стоит касаться.
Потому что ответ очевиден.
Как может быть счастлива девушка, вынужденная продавать свое тело? Она только выглядит, будто отфотошопленная обложка «Вог», на самом деле, нещадно эксплуатирует себя, чтобы, возможно, содержать кучу родственников, которым требуется помощь, в основном финансовая.
Вспомнился «счастливый» бармен Джордж – самый старый и самый ценный работник «Золотой Лихорадки», при жизни ставший легендой, к сожалению в прошлом году умерший. Джордж разговаривал с утонченным британским акцентом («королевский английский») и одевался как аристократ, исключительно в магазине классической английской моды «Маркс и Спенсер».
Белозубая улыбка не сходила с лица, будто он каждый день срывал джекпот. Он умел обсудить с клиентом любую тему – от судеб героев «Звездных Войн» до меню президента Америки, причем не поверхностно, а со знанием дела. Состоятельные гости казино («киты») желали, чтобы только он обслуживал их во время игры, присутствовал рядом, как талисман, и щедро вознаграждали - не зависимо от того, улыбнулась удача или отвернулась.
Однажды Джордж не приехал на работу, позвонил, сказал, что заболел. Алекс лично отправился его навестить, спросив адрес у Джины. Парк-авеню, где-то за пожарной станцией в Северном Лас Вегасе. Не самый респектабельный район, но и там есть улицы, засаженные пальмами и заселенные представителями хорошего среднего класса. Алекс ожидал увидеть светло-песочного цвета дом в три этажа со встроенным гаражом и садом по всем правилам ландшафтного дизайна… а увидел серую многоэтажку рядом с наземной станцией метро и приютом для наркоманов.
Остановил машину, еще раз сверился с адресом - вроде, Джина не ошиблась. Собрался выходить и чуть не задел дверцей мимо проходившую, вернее едва плетущуюся женщину. Она обернулась, показала скрюченный средний палец и лицо в морщинах, как у мопса, с таким же несчастным выражением выпуклых глаз. Отвернулась и пошаркала дальше в направлении приюта. Ее короткое черное платье открывало сзади ровные, длинные ноги с мускулистыми еще икрами, вероятно, это была или возрастная танцовщица, не выдержавшая конкуренции с молодежью, или спортсменка, проигравшая соревнование с судьбой.
Джордж проживал в съемной квартире на нулевом этаже, проще говоря в подвале, куда не проникал ни солнечный свет, ни лунный. Приходу Алекса не удивился и не обрадовался, скорее был недоволен, но виду не показал. Держась за спину, кашляя и сморкаясь, пригласил в гостиную, предложил устроиться на диване, знавшем лучшие времена. Пока хозяин ходил готовить кофе, Алекс осматривался.
На стенах обои цвета стоячего болота, казалось, они испускают метан, постепенно отравляющий жильцов, и скорее всего остались еще от прежних хозяев - какой-нибудь забытой родственниками ирландской семейной пары, престарелых мужа и жены, которые легли в кровать, обнялись и умерли в один день, растворившись без следа во времени и пространстве. Осталась только их мебель - в царапинах и щелях, приобретенная еще до корейской войны, она перешла по наследству следующим квартиросъемщикам вместе с висевшими на стенах картинами охоты английских джентльменов на шотландских вальдшнепов, популярные во времена царствования королевы Виктории.
Когда проезжают поезда метро, стены трясутся, картины качаются, обитатели застывают, как в детской игре «замри-умри-воскресни», и снова оживают, когда грохот стихает. В комнатах, не знающих естественного света, влажным туманом висит уныние и безнадега. Из соседних квартир доносится детский плач. Почему-то в бедных домах всегда плачут дети…
Не надо было сюда приходить, подумал Алекс. Послал бы Джину или Боба Райера, пусть бы они вместо Алекса дышали испражнениями бедности и испытывали шок, когда вместо улыбчивого, идеально причесанного и одетого Джорджа увидели бы вдруг его отца – заношенный халат, обвисшие по-бульдожьи щеки, седые волосы вразнобой, зубы в стакане на столике…
Как же так? С деньгами, которые он получал, можно было жить если не в городке миллионеров рядом со Стрипом,
