дом, подошла, заглянула в окно. Внутри дом был намного больше, чем казался снаружи. Пустая зала, концертный рояль, молодой мужчина играет, легко бегая пальцами по клавишам и качая головой в такт. Из противоположного окна падает лунный луч, окрашивая рояль в туманно-голубой цвет…
Это был странный, чудесный сон, обычно мне снились собаки, пытавшиеся меня догнать и разорвать, пожары, из которых я едва выбиралась, и прочий хорор. Тот сон будто стал моей Вифлеемской звездой, моей надеждой, что когда-нибудь я выберусь из мрачных лабиринтов горестей и тревог на чистый, голубой свет счастья…
В один день я стала главой семьи. Я была им всем мамой, на себя не оставалось времени. Школу пришлось бросить, не совсем, правда. Училась дома – мама, когда еще работала в библиотеке, приносила учебники, списанные по причине плохого состояния. Раз в неделю я ездила в школу показывать – чему научилась, хорошо, у нас был один учитель по всем предметам, и «экзамен» проходил довольно быстро. Дома с детьми оставалась мама, если была трезва, или приходила тетя Линдси, жена дяди Шона, единственный адекватный человек в нашем окружении.
Папа как-то говорил: когда пролетает комета Галлея, на земле начинается ад. Мимо Земли она пролетает раз в семьдесят три года, мимо меня она пролетала чуть ли не каждый год.
Каждый год становилось все хуже. Ты не представляешь – как быстро можно скатиться на самое дно, когда бросишь вожжи, пустишь жизнь на самотек. Кони здравомыслия превращаются в демонов ада – туда попал и пропал. Двигаться вверх всегда труднее, чем катиться по наклонной. И даже если не карабкаешься на вершину, желая добиться успеха, а идешь по долине, довольный тем, что есть, всегда присутствует опасность провалиться в медвежью яму, вырытую судьбой.
Мы очутились в нищете, папа присылал деньги от случая к случаю, мама не работала, получала какой-то доход от лесного участка, но мизер. Ее любимого Дарки пришлось продать – не хватало не то, что на корм коню, но и самим на пропитание. Второй этаж в доме заколотили, чтобы не отапливать зимой, ютились на первом этаже. Воду расходовали по минимуму, готовили на печи, благо дров, стружек и веток хватало.
Мама пила, кололась, на детей обращала внимание только в более-менее трезвом состоянии, тогда она плакала, просила прощения, обещала бросить. Я ее не осуждала, думала – она больна, раз делает себе уколы, значит, нужно подождать, потерпеть – однажды она вылечится и снова будет МНЕ мамой, а не наоборот.
Напрасно верила. Утром она обещает, а вечером начинается круговорот. Приходят какие-то люди: «Бетти, помоги, дай денег на лечение ребенка, иначе умрет» или «Бетти, помоги, дай денег на покупку машины, без нее никак». И добрая Бетти дает, забывая, что собственным детям нужны и лекарства, и еда, и одежда.
Долги ей возвращали не деньгами, а выпивкой или наркотиками. Дом превратился в притон. Полагаю, не стоит рассказывать – что это значит. Зрелище не для детских глаз, даже, думаю, не каждый взрослый выдержал бы. – Мила замолчала, наклонила голову. Возвращение в детство давалось ей с трудом.
Алекс мысленно дал себе хук в челюсть – зачем полез с расспросами, расстроил девушку, лучше бы сразу занялись сексом, было бы хорошо и ему, и ей. Но тогда они остались бы на уровне «проститутка – клиент», а ему не нравилось ни одно слово данной комбинации.
Самым сокровенным делятся только с самыми близкими людьми. Кажется, Алекса признали достойным этого звания и вручили приглашение на вечеринку в закрытый клуб. Надо вести себя осторожно, чтобы не наступить кому-то на ногу или не пролить соус, иначе приглашение будет отозвано. Доверие создается по кирпичику, а разрушить можно одним неверным движением или даже словом. Сейчас тащить ее в постель – убить их совместное будущее. Пусть Мила выговорится, тем более что ее история его действительно затронула, если не сказать потрясла, и это еще не конец. Вот тебе и девушка легкой профессии…
Но трудной судьбы.
Никогда не осуждай человека, не примерив его ботинки, говорит китайская пословица.
- Как же ты выдержала? Девочка… одна…
- Я была не совсем одна. – Мила подняла голову, глянула на Алекса. Она не плакала и не собиралась. Она глядела чуть ли не с насмешкой, сухими глазами, превратившимися теперь в черные жемчужины того редкого сорта, который добывают на островах Полинезии: мягкий матовый цвет, будто прикрытый туманами океанских расстояний, с белой искрой в глубине.
Эта девушка - редкого сорта. Заглянешь в ее глубину, закружится голова. Будучи продажной женщиной, не потеряла достоинства, наоборот, смотрит с превосходством. Она действительно только работает проституткой, без унижений и по своим правилам. У нее независимый взгляд и прямая спина, как у статуи Свободы близ Манхэттена. Если бы не тот сломанный каблук, прошла бы мимо Алекса - равнодушно, как мимо уличного фонаря. Она и сейчас почти так же далека, как в начале разговора, закончит рассказывать, сложит воспоминания обратно в сундук и опять исчезнет.
Нельзя допустить, чтобы навсегда. Есть одна идея…
- Прежде чем продолжишь, хочешь выпить? Или закусить? У меня есть испанская сухая колбаса, креветки в соусе «том ям», сыр – настоящий, голландский.
- Свежий?
- Свежайший. Два дня назад доставили в наш магазин прямиком из Нидерландов. Я купил пару головок. Ты какой любишь – молодой, старый или нечто среднее?
- Среднее. Отрежь кусочек – целый, не пластинками, корку почисть, но не срезай. Люблю твердую корку на сырах, самое вкусное место.
- Понял. Я быстро. Не скучай, не улетай. И запомни место, на котором остановилась. Хочу услышать продолжение.
- Хорошо. Ты иди, а я пока угощу себя сигареткой.
***
Алекс удивлялся на себя и с недоумением признавался – сейчас лучшая ночь в его жизни, сказочная даже без секса, отдых, о котором он мог только мечтать среди ежедневной рутины со множеством дел и людей. Стал слишком романтичным? Или… постарел?
Раньше не был замечен в любви к одиночеству и тишине, лучшим отдыхом считал – собраться шумной университетской компанией, в которой постоянными членами помимо Алекса были Джо Теллер, Чандлер Брик и Ричард Хантер, иногда одноразово «прибивались» другие с их курса, только парни - дискриминация по половому признаку, за которую они не чувствовали вины. Каждый отвечал за свою составляющую вылазки: Джо – выпивка и походная мебель, Чандлер – переносной мангал и приправы, Ричард – палатки и матрасы, Алекс – мясо и музыка, «прибившиеся» тоже приезжали не с пустыми багажниками.
В диком месте, подальше от счастливых пенсионеров и озабоченных мамочек, предавались они сугубо мужским, первобытным развлечениям, которых женщинам не понять: надувались пивом до беременных животов, объедались жареными стейками до колик, ржали до изнеможения над анекдотами про демента-президента или вспоминали туповатые «перлы» из студенческого фольклора. « - Ты слышал, Боба выкинули из школы за шпаргалку? – Как это случилось? – Застукали, когда Боб пересчитывал свои ребра на экзамене по биологии.»
Опьянев от свежего воздуха и бочонка пива, врубали на полную мощность портативный CD-проигрыватель и орали во все горло «Ты в армии теперь» вместе со старым, добрым «Status Quo». Эта песня – «визитная карточка» их компании, каждый раз разыгрывали ее как спектакль: вскакивали, топали ногами, будто шли в строю, шутливо отдавали честь, а Джо громыхал по пластиковому столу партию ударных, у него хорошо получалось – в детстве хотел стать барабанщиком, мама не разрешила.
Но вот сидит Алекс тихой южной ночью, неспешно потягивает белое вино (раньше не пил, считал «кошачьей мочой»), закусывает мягким и сочным, как сливочное масло, сыром, а рядом девушка, назвать которую «любимой»… слишком рано… хотя, почему рано? Разве любовь с первого взгляда уже отменили? Вернее, любовь с первого секса…
Да какая разница, любовь – она или есть, или нет, остальное неважно.
Важно то, что Алекс чувствует – сбывается его мечта.
Может быть, ее тоже?
Нет, вряд ли. Мила слишком другая, слишком не такая, как все. Она и делает, и мечтает по-другому, явно не о богатом замужестве и жизни благополучной амебы, лениво перетекающей из салона красоты в кабинет пластического хирурга, чтобы на светских вечеринках поражать своей «неотразимой» красотой. Иначе ухватилась бы за Алекса, не такая уж он плохая партия для девушки из деревни со звучным названием Винчестер. Но, видно, у этого стрелка другая цель, пока не совсем ясная, не первая приходящая на ум.
Нам не измерить чужую мечту своей линейкой.
- Ты сказала – была не одна. Тебе кто-то помогал: родственники, коллеги родителей, может – друзья?
- У меня в жизни было двое людей, которых назвала бы настоящими друзьями. Первый – Барри Крюгер. Мы жили неподалеку, ходили в один класс. Кроткий, мягкий и беззащитный, как новорожденный ёжик. Из-за неудачной фамилии в школе его дразнили «Фредди» или «Чокнутый профессор» - из-за очков. Я ненавижу несправедливость, особенно в отношении детей, всегда Барри защищала, бросалась на обидчиков с кулаками и пинками, хоть они и бывали меня повыше и покрепче. Получала, конечно, в ответ, но не сдавалась. У меня железное чувство ответственности за своих людей. Если вижу, что их обижают, становлюсь злее и опаснее тасманского дьявола.
Барри я жалела, как больного воробышка. Его ситуация была еще хуже моей, прямо как в фильме про однофамильца, каждый день новый ужас, его личный сериал «Кошмар на улице Вязов».
Мать у Барри - злая, как голодная волчица. От нее Барри прилетало просто так, ниоткуда, ни за что. Прям согласно совету колыбельной песенки Герцогини из «Алисы в стране Чудес»:
Лупите своего сынка
За то, что он чихает.
Он дразнит вас наверняка,
Нарочно раздражает.
Однажды он сидел за столом, рисовал что-то, задумался, сунул карандаш в рот. Мать шла мимо и просто так, по привычке ударила его по голове – Барри проткнул язык. И подобные вещи происходили постоянно.
Она забывала или не хотела его кормить, не давала мыться, чистить зубы - экономила на пасте. А у нас в семье на нее часто денег не оставалось, мы с Барри чистили зубы мылом или воровали мел в школе, толкли, получали зубной порошок.
Отчим у него - вообще имбецил с уровнем интеллекта, как у мертвого яйца динозавра. За малейшую провинность, настоящую или придуманную, колотил Барри до полусмерти, сажал на цепь и оставлял в сарае на несколько дней. Я тихонько пробиралась в дырку, носила ему еду и воду, иначе он не выжил бы.
Он все чаще сбегал из дома, подолгу жил у нас. Детей сближает несчастье. Мы были как два птенца в брошенном гнезде. Он никому не нужен и я. Спали в одной кровати, прижавшись друг к другу, чтобы согреться зимой, которую от всей души ненавижу: прежде чем выйти на улицу, надо натянуть шапку до ушей, меховой тулуп и трое штанов…
Все эти зимние мишурные прелести – рождественские огни, подарки, ёлки были не про нас. Одну «прелесть» помню. Как-то перед Рождеством Барри стащил у отчима пару баксов, и мы отправились в город. Ходили, глазели на иллюминацию на улицах и в окнах домов, на фигуры Санты и оленей в садах, на улыбающиеся, доброжелательные лица, которые в нашей деревне
