преступления, ведь я ни в чем не виновата. Я была всего лишь ребенком.
Незадолго до моего рождения у мамы умерли родители, быстро, один за одним с разницей в два месяца. Мама хотела продать дом и участок, папа отговорил: после выхода на пенсию мечтал жить на природе, а природа там сказочная. К тому же доход от леса компенсирует потерю маминого заработка, ведь ей придется оставить работу в городе.
Мама сомневалась: возвращаться в затерянный мир под названием Винчестер все равно, что прыгнуть в личной истории на полтора века назад: забыть про смартфон, асфальт, батарейное отопление и прочие блага цивилизации, опять доставать грязенепроницаемые сапоги и ружье.
Возвращаться в места, откуда сбежал, надо победителем с флагом и кубком, а не собакой с поджатым хвостом – приплелась, чтобы занять старую конуру. Люди Винчестера воспринимают возвращенцев как неудачников и презирают больше, чем копов.
Мама согласилась только ради мужа.
И не пожалела. Привыкла легче и быстрее, чем думала. Видно, где-то глубоко пряталась в ней ностальгия по лесной жизни и желание когда-нибудь вернуться в родное гнездо. Раньше она от Винчестера ничего хорошего не ждала, жила, как птица в клетке. Потом вырвалась на волю, посмотрела мир и… решила вернуться, чтобы строить свое гнездышко – не на пустом месте, а на более-менее обустроенном.
И у нее опять получилось. Что вызвало дикую зависть соседей и даже родного брата Шона. Он пришел навестить семью сестры только один раз, глядел хмуро, как лис, которого выгнали из родной норы. Хотя получил от родителей дом не хуже и такой же участок леса, но всегда считал, что его обделили.
Зависть сжирает человека изнутри, может, потому у Шона сложилось менее удачно, чем у сестры: сначала был охотник, потом простудился, долго болел, как следует так и не оправился и в конце концов занялся производством наркотиков. Другие соседи родителей (хорошо, что их было немного), когда проходили мимо, бросали злые взгляды, будто правоверные на жилище еретика - если бы получили знак свыше, вмиг забросали горящими факелами, отправив семью «чужаков» на костер инквизиции.
А маме было не до чужой зависти – обустраивала жилье, готовилась произвести меня на свет. Папа принимал роды, и, звучит невероятно, но я запомнила его руки – сильные, уверенные, надежные.
Когда он возвращался из командировок, поднимал меня, прижимал к груди, я утыкалась в его шею – она пахла пылью и потом, и не было вкуснее того запаха. Это папа, это защита. Иногда мне становится стыдно, что маме, вероятно, казалось, будто я больше люблю папу.
Но это не так. Маму я тоже любила – какой-то странной, жалостливой любовью сочувствия и покровительства, с высоты положения обожаемого ребенка, который всегда в привилегированном положении и как будто на троне. А папу любила любовью восхищения и смотрела снизу вверх во всех смыслах.
Мне всегда не хватало отца, даже когда он был дома. Я ходила за ним по пятам, хотела быть рядом день и ночь, влепиться в него, как детеныш обезьянки – сидеть на спине, обняв за шею, или на груди, слушая его сердце и двигаясь в ритме его дыхания. Я обнимала его за ноги, когда он стоял, прыгала на колени, когда сидел, а когда он смотрел телевизор, я потихоньку подходила сзади и хлопала по плечам или щекам – он вздрагивал понарошку, хватал меня, поднимал к потолку, тискал, щекотал бородой, а я чуть не уписывалась от хохота. Пугать друг друга была наша игра.
Три первых года моей жизни были самыми счастливыми. Потом вулкан счастья переполнился и исторг лаву, которая погребла под собой нашу семью. Папа постепенно менялся – из веселого, энергичного, заботливого человека превращался в замкнутого, угрюмого, уставшего. Глаза потухли, руки повисли, будто у него генератор внутри заглох.
Теперь он уезжал не в командировки, а в больницы. Но доктора не смогли завести его генератор, поставить психику на место. Казалось, только усугубили – или так работают обманутые надежды? После каждого курса лечения мы ожидали увидеть прежнего папу: вот он заходит в дом, сбрасывает рюкзак, раскрывает руки для объятий и улыбается так, будто в одиночку спас планету от пришельцев. А возвращался чужой человек в его обличье. Вошел, разделся, прошел мимо. Вроде он дома, а вроде и нет – сидит с отрешенным видом, молчит или что-то бормочет, или плачет тихо, поскуливая по-собачьи.
Знаешь, как страшно, когда родной человек на твоих глазах превращается в незнакомца? Каждое утро он смотрел на нас, будто видел впервые. Когда я обнимала его колени, он отделывался от меня щелчком по лбу. Он больше не брал меня с собой на озеро ловить плотву на зернышки вареной кукурузы, не читал на ночь сказки про братца Лиса и братца Кролика, не щекотал своими длинными, отмытыми до белизны докторскими пальцами, изображая доброго Макаронного Монстра.
Один раз, когда я подошла сзади и, как раньше, шлепнула его по щекам, он развернулся и ударил так, что я отлетела в угол. С тех пор я старалась держаться от него подальше. Пропало ощущение безопасности, защиты, особенно по ночам. Под кроватью поселился злой Макаронный Монстр со щупальцами – черными, когтистыми, как лапы вороны.
Правда, папа не сдавался, занимался самолечением, сначала лексомилом и другими лекарствами, но они настолько угнетали психику, что он пару раз пытался свести счеты с жизнью, мама его спасала. Иногда были у него просветления, будто возвращения из забытья, но они появлялись все реже и становились короче. Папа перешел на алкоголь, наркотики и прошел всю цепочку наркомана – сигареты, кокаин, таблетки, инъекции. Мама видела, страдала и молчала. Она еще старалась держаться, но слишком любила папу и постепенно уплывала за ним, как лодка за буксиром.
Он жил теперь отдельной от нас жизнью, пропадал куда-то на несколько недель, а то и месяцев, приходил насквозь уставший, жил как в гостинице, где все друг другу чужие, и уходил опять, не сообщая – куда, зачем, надолго ли.
И все равно я его любила. Надеялась: в следующий раз он каким-то чудом снова превратится в моего папу, пусть не такого веселого, как прежде, но хотя бы будет не таким равнодушным.
Когда выходишь из возраста, когда тебя кормят с ложечки и целуют в попку, начинается борьба. Я не совсем понимала, что происходит, но догадывалась – что-то нехорошее, и изо всех своих детских силенок хотела это изменить. Хотела побыстрее вырасти и взять папу и маму под крыло, как делают наседки со своими птенцами, чтобы оградить от дождя и горя.
Становиться взрослым больно. Я повзрослела в семь лет. Однажды вечером папа сидел за столом, как ни странно – трезвый, складывал оригами из бумажных салфеток. Я лежала на диване, впадала в дрему, заставляла себя просыпаться и следить за папой: если он соберется уходить, я ему не дам - прыгну, задержу, заору, заплачу… в общем сделаю все, чтобы он остался.
Наивно, правда?
В очередной раз открываю глаза – его нет. На столе одинокий бумажный журавлик. Меня будто молотом ударили по сердцу, почему-то сразу поняла: он ушел, теперь уже навсегда. Была осень, я по-быстрому нацепила сапоги и в чем была, кажется в пижаме, побежала на улицу. Фонарь освещал удалявшуюся папину фигуру, вот-вот он скроется в лесу. Я побежала за ним, он шел быстрее, я отставала и начала орать. Пошел дождь, я его не замечала, страх потерять отца был сильнее страха заболеть и умереть.
Не знаю, как долго я бежала и куда. Остановилась, огляделась: кругом чернота, на небе чуть светлее - облака разошлись, луна прищурилась и смотрит на меня со злорадным любопытством. Вдруг папа вышел из темноты, наклонился ко мне. В свете луны я видела его глаза – прежние, добрые, живые. Он взял меня за плечи.
- Прости, детеныш. Чувствую, мне надо уходить. Не хочу тянуть вас за собой. Прости и пойми.
- Не хочу! Не уходи! Мы умрем без тебя!
- Вы умрете со мной. – Он тряхнул меня слегка. Оглядел мое лицо, будто погладил взглядом. – Подозреваю, будешь красавицей, как твоя мама. Если тебя так припрет, что придется идти торговать своим телом, продай себя подороже. – И ушел.
Я тогда не поняла, что значит «продай себя подороже», думала «устройся на работу с хорошей зарплатой» или что-то вроде того. Но, как видишь, все-таки приперло. Неважно. Я была настолько потрясена, что не могла ни пошевелиться, ни что-то произнести, энергия перестала поступать в мышцы, будто меня выключили из сети. В психиатрии это называется «тоническая неподвижность».
Не знаю как долго стояла неподвижно. Очнулась, огляделась – вокруг темень такая густая, что ее, казалось, можно потрогать. Я в погребе или в «умиральной яме» (могиле)? Жива или мертва? Покрутила головой - не видно ни просвета, ни какой-никакой дороги. Странно, холода почти не чувствовала. Пошла куда-то просто чтобы не стоять на месте. Подозревала своей детской интуицией – надо выбираться самой. С тех пор это мое главное правило: надеяться только на себя. Не ждать хэппи энда, а создавать его. Или хотя бы пытаться.
Бродила по лесу ночь и день, именно тогда встретила медведя, и он меня не тронул. В дикой природе, в отличие от человеческой, не принято без нужды обижать маленьких и несчастных.
К вечеру каким-то образом вышла на дорогу, там меня подобрал случайно проезжавший мимо дядя Шон. Даже не спросил, как и почему я оказалась одна в лесу вдали от дома. Дикий человек, эмпатия как у пепельницы. Шон вынул изо рта сигаретку, от которой воняло блевотиной, протянул мне «будешь»? Какое извращенное сознание: семилетнему ребенку предлагать сигарету с наркотой… Вероятно, он создавал таким образом свою клиентскую базу. Я отказалась. Он отвез меня домой и даже не зашел посмотреть как дела у сестры.
А дела были плохи. Мама лежала без чувств, тогда я впервые увидела ее мертвецки пьяной. Она даже не думала меня искать. Может, и не заметила моего исчезновения. Я была никому не нужна – мое первое психическое потрясение детства.
Я на маму не обиделась. Наоборот, пожалела, ведь она несчастнее меня. Многие дети живут без пап, а без мужчины с большим хозяйством не справиться, тем более с тремя детьми - у меня уже были сестренка и брат. Я накрыла ее пледом, потом кое-как нажарила картошки, почистить не смогла, зато хорошо промыла. Накормила маму, малышей, уложила всех спать, сама завернулась в плед и села к окну – мое любимое место для медитации (этого слова я тогда не знала, просто любила смотреть на деревья за окном).
Сквозь черные ветки, кривые, изогнутые, как пальцы старухи, виднелось небо в тусклых от старости звездах. Тут до меня дошел весь ужас произошедшего – как я бродила по ночному лесу, полному зверей и монстров, без малейшей надежды на спасение, забытая самыми близкими людьми. Слезы потекли без всякого моего участия, а на небе, вроде, засверкали, заискрились новые, яркие огоньки. Мои слезы стали звездами...
Тогда я плакала последний раз в жизни.
Вдруг невдалеке услышала музыку, не по радио или телевизору, но живую, настоящую, я сразу догадалась, хотя никогда не присутствовала на концерте. Звучала мелодия - едва уловимая, нежная, приятная, как аромат ландыша, какая-то необычная, неземная, будто песнь ангелов. Я вышла из дома и отправилась на звук. Среди деревьев увидела незнакомый
