какие-то чувствительные тайны. Со мной наоборот. Когда выпью, становлюсь не сопливо-слезливой, а жесткой, твердой. Ментально напрягаюсь. Такая девушка-самурай в защитной стойке кузнечика-каннибала. И если начну рассказывать, то без соплей - будто не о себе, а другом человеке, которого хорошо знаю, но кровно не связана.
- Что хочешь – виски, пиво, вино?
- Виски не люблю, даже запаха не переношу – горелый торф… бррр… понюхаешь, и блевать охота… от пива только рыгать да в туалет бегать… Вино еще есть?
Есть еще одна бутылка. В холодильнике. Алекс принес, открыл, налил Миле аккуратно две трети вина, верхнюю треть заняла пена. Надо было ящик покупать… Нет, не похоже, что девушка собралась напиваться до бесчувствия: цедит по глотку, смотрит на дно рюмки, будто соображает – поднимать ли со дна океана сундук или оставить его погребенным в трясине забвения до скончания времен? Когда Вечность вскроет его и достанет воспоминания, они превратятся в прах, как свитки Мертвого моря.
Мила медленно подняла голову, подтянула плед к груди.
- Спасибо за плед. Ненавижу холод. Намерзлась в детстве. Жара Лас Вегаса мне совсем не мешает, в отличие от большинства здесь проживающих или приезжающих.
- Хочешь – разведу костер на очаге? – Алекс кивнул в сторону садового мангала ростом полметра, стоявшего поблизости от бассейна: круглая костровая чаша на четырех тонких ножках, кованая сталь, по стенке лазером нанесен рисунок, что-то канадское: лапчатые кленовые листья, деревья с широкими кронами, олени с разветвленными рогами.
- Разведи.
- Но он помешает тебе любоваться звездами.
- Именно поэтому разведи. Честно сказать, ненавижу звезды. Это слезы одиноких, брошенных, нелюбимых детей. Кто познал одиночество в детстве, заболел им навсегда. Одиночество не лечится, оно остается в тебе как дремлющий вирус – то вспыхнет, то утихнет. Каждый год в Америке примерно двадцать детей погибают, забытые родителями на жаре в машине.
Представь: тебе плохо, ты кричишь во весь голос, просишь о помощи, а тебя никто не слышит. Взрослый еще может что-то предпринять, ребенок же слаб, беспомощен и бездвижен. Он намертво пристегнут к сиденью - детский стул становится для него электрическим. Когда кричать не остается сил, вдруг приходит понимание: он один во всем мире, никто не придет его спасать. В беде быстро взрослеешь. Малыш осознает свое одиночество, превращается в старика и погибает от удушья. А если выживет каким-то чудом, помнит то ощущение до самой смерти.
- Боже, о чем ты говоришь? Испытала что-либо подобное?
- И не один раз.
- Расскажи. Если, конечно, можешь. И хочешь.
Мила не ответила. Отвернулась и застыла, будто, оставила на террасе свою физическую оболочку, а мыслями снова улетела в другую реальность.
Алекс взял новую банку пива, открыл, выпил разом, смял банку с особой жестокостью: злился на себя – пристал к девушке с дурацкими расспросами, а ей это надо? Какой смысл ей распаковывать память, теребить свои раны? Она не похожа на психически больную, сейчас просто встанет и уйдет. Теперь уж точно навсегда.
***
Совсем рядом, за оградой сада раздался испуганный птичий вскрик. Мила вздрогнула, пошевелилась, несколькими глотками осушила рюмку. Помолчала пару мгновений и начала рассказывать – сухим, равнодушным голосом диктора, который читает текст телесуфлера, посылаемый из темноты.
- Я имела несчастье родиться в затерянной среди дремучих лесов деревне Винчестер, куда медведи заглядывали чаще, чем почтальоны. Дикий угол Западной Вирджинии, дыра, забытая Богом, чертом и фейсбуком. Нормальный человек не хотел бы там не только жить, но и умереть.
Думаю, подобных деревень много вдоль Апалачей, но про них мало кто не знает. Это та самая «забытая» Америка, страна реднеков – выходцев из Ирландии и Шотландии. Их предки явились сюда в поисках золота и счастья, но не нашли ни того, ни другого. Их потомки за сто пятьдесят лет так и не стали «своими» на новой родине.
«Остальная» Америка считает их белым быдлом, деревенщиной, идиотами, любящими барахтаться в грязи. Грязи они никогда не боялись - первые переселенцы работали в угольных шахтах, а чистюлям там не место. Когда шахты закрыли, люди остались не у дел. В поисках работы некоторые подались в города, многие остались на месте и занялись кто чем: или честным промыслом, или производством наркоты, или алкоголизмом, или бездельем. Традиционно рожали много детей, жили бедно. Нищеброды из трейлеров.
Как все мировые изгои вроде цыган, реднеки живут закрытым сообществом и по своим законам. В нашей деревне строго соблюдался лишь один закон: родился – учись выживать, сдох – туда тебе и дорога. Но проводить в последний путь придут дружно. А помочь при жизни – только если очень попросишь, и то не всегда.
Странные это были люди - как столбы электропередач: вроде связаны друг с другом, и все же каждый сам по себе. «Люди Винчестера не любят несправедливости». Но сплоченно против «несправедливости» выступали только, если она угрожала извне в лице воров или полицейских, а когда опасность минует, каждый снова прячется в свою хибару – и пошли вы все хоть в преисподнюю, хоть на Голгофу!
Однажды в трейлере одного рыбака плакал младенец, рыдал истерически два дня, потом затих. Никто не пришел, не посмотрел – в чем дело. Когда охотник вернулся, увидел мертвую жену и сына. Оказалось, она скоропостижно скончалась от инфаркта, а ребенок потом умер от голода.
Мне тогда было лет пять-шесть, помню, как мужик раненым медведем ревел от горя. Потом похоронил семью, сжег свой домишко и ушел из деревни.
Подобных случаев было множество. Кто-то упал во дворе, ударился головой, лежал без сознания – к нему никто не подошел, хотя многие проходили мимо, а человек вскоре умер. Или двое пошли на охоту, один подвернул ногу, не смог идти, другой его бросил и вернулся в деревню, даже не подумав позвать на помощь.
Когда я там жила, не видела ни одного улыбчивого или просто расслабленного лица. Брови сдвинуты, взгляд исподлобья, как у самца гориллы, ожидающего нападения даже от ближайшего соседа. А нападала на них судьба, щедро отвешивая несчастья направо и налево. Будто проклятье висело над деревней. Возможно, наслали его духи индейцев, убитых Бедовой Джейн - она орудовала как раз в тех местах в конце девятнадцатого века.
Это предисловие – тебе еще не надоело слушать?
- Не надоело. Продолжай.
- Дальше будет хуже.
- Я выдержу.
- Мою маму звали Бетти. Редкостная красавица была, как с картины Фрэнка Дикси «Фейри и рыцарь». Волосы цвета палой осенней листвы и такие густые, что сломалась не одна расческа. Глаза ярко-синие, бесконечные, как апрельское небо. Кожа белая, будто у аристократки, ни один загар ее не брал, хотя большую часть времени проводила на улице. Только щеки розовели.
Умела и с топором обращаться, и с удочкой, и с ружьем. Добыча пропитания часто лежала на ней, а также работа по дому, пока родители занимались принадлежащим им лесным участком. Но она не была эдакой крепко сложенной, боевой дочерью леса, которая любого мужика за пояс заткнет. Она оставалась хрупкой телом и характером – принцесса, которая умеет рубить дрова.
Семья считалась зажиточной: свой дом, сложенный из стволов, в то время как большинство соседей жили в отслуживших свое вагончиках, трейлерах или домах из досок. Держали кур, коз, даже жгуче-черного коня по кличке Дарки – не как тягловую силу, а ради дочери, их принцесса любила кататься верхом.
Многие парни хотели взять маму в жены, причем первое предложение получила в пятнадцать лет, что обычно для реднеков. Предназначение женщины – выходить замуж, рожать детей, служить мужу. Такова традиция, и не нам менять.
Но мама не собиралась следовать традициям, утратившим смысл, и «виноваты» в том оказались родители. Однажды они совершили удачную сделку с лесом, взяли детей (у них был еще сын Шон) и поехали развлекаться в ближайший городок Мэдвилл.
Для мамы это стало самым большим потрясением детства. Она не знала, что существует сказочная страна в получасе езды от дома. Сплошные чудеса: карусель - кружащиеся стулья на цепях, трамвай – бегущий по рельсам дом на колесах, здание мэрии - настоящий дворец: портик такой высокий, что углом упирается в небо, колонны толстые, как дубовые стволы, а окна огромные - туда запросто въехал бы родительский пикап. Ходила, смотрела, вертела головой по сторонам и не верила глазам.
В кафе вообще происходили чудеса. Мама привыкла, что прежде чем поесть, надо самим добыть еду: что-то подстрелить (или выловить), очистить, вытащить кишки, потом сварить или пожарить. Оказывается, можно проще - заказать и немного подождать. Еду поставят под нос, горячую и такую ароматную, что слюнями подавишься. Никакой баклан не сравнится: как ни посыпай его чесноком или хреном, все равно тиной воняет.
Нет, так хорошо в жизни не бывает. Только в мечте. Мама «заболела» мечтой жить в городе. Захотела выучиться какой-нибудь приличной профессии, найти работу, друзей, ходить в ароматные кафешки, ездить на весело дребезжащем трамвае и каждый день кататься на карусели, растрепав волосы. В-общем, жить среди цивилизованных людей, а не диких. Стать стопроцентной американкой, а не цепляться за происхождение, подчиняясь законам древних кельтов.
И у нее получилось. Окончила школу, потом колледж с гуманитарным уклоном, устроилась в городскую библиотеку. Там и познакомилась с моим отцом. Он был военный врач, ездил в места вооруженных конфликтов по всему миру и в конце концов заработал посттравматический синдром. Казалось бы – откуда? Сам доктор, видами мертвецов, даже изувеченных, его не тронешь. Но одно дело – уже готовый труп, другое – наблюдать, как человек им становится.
Однажды папа крепко выпил и рассказал маме (я случайно услышала, они думали, я спала): видел как людям перерезали горло, будто баранам, кровь хлестала струей, а убийцы умывались ею и ржали, как психи. Как вырезали органы у живых еще людей, издевались над детьми…
Пустая рюмка в руке Милы задрожала и едва не выпала. Алекс вовремя ее подхватил, поставил на столик, положил свою ладонь на руку Милы – в жаркой невадской ночи она была мертвецки холодна.
- Если не можешь дальше, не рассказывай.
- Нет уж. Раз начала, доведу до конца. Вообще-то не люблю много рассказывать. Тем более о личном. Мне легче обнажить тело, чем душу. – Мила повернулась к Алексу, улыбнулась одними кончиками губ. - Ты уверен, что не хочешь заняться чем-нибудь поинтереснее, чем выслушивать чужие исповеди?
- Уверен. Продолжай.
- Хорошо. Сегодня первый и последний раз. Исповедь – удел старых или верующих, а я ни то, ни другое. Хотя насчет возраста… Если измерять его не в годах, а в событиях, сколько я пережила за восемнадцать лет, другим хватило бы на сто. Но вот что странно - рассказываю, и самой легче становится. Дышать легче. Вроде, с каждым словом камешек сбрасываю с груди.
Счастлив тот, кто легко говорит прошлому «прощай!». У меня не получается. Это коршун, который никогда не спит и всегда сидит рядом. Днем еще удается его усмирить, накинув сетку из дел и забот, а ночью он освобождается, щелкает острым клювом и начинает грызть мою печень. Наказание без
