то в каком-нибудь закрытом поселке округа Саммерлин - рекламные проспекты называют их «шедевр загородной жизни», что вполне соответствует истине.
Людям в беде неудобных вопросов не задают – или помогают, или уходят. Алекс пообещал оплатить лечение, дать прибавку к пенсии и собрался уходить. Джордж остановил его жестом. Рассказал сам.
«Вы, конечно, удивились, когда увидели, в какой дыре обитаю. Признаться, по первости самому стыдно было, да привык, вроде. Человек ко всему привыкает – к хорошему быстро, к плохому постепенно. Катиться по наклонной легче, чем карабкаться наверх, особенно когда уже нет ни сил, ни желаний.
Когда-то мы с женой Дженни и двумя детьми жили в районе Ранчо Уитни: дома – средиземноморская роскошь, соседи – менеджеры высшего звена, элитная школа для детей и никакой преступности. Увлекались мотоциклами, лихачили иногда, особенно Дженни. Как-то оставили детей на мою маму и поехали в Юту посмотреть на Брайс Каньон.
Черт нас дернул отправиться осенью. Вроде, слышали от кого-то: именно осенью там фотографически красивые закаты, а также темные и звездные ночи: встанешь на обрыв – и ощущение, будто летишь на звездолете.
Каньон ожиданий не обманул, погода тоже способствовала. Мы с Бетти вроде как снова пережили медовый месяц. Наделали кучу фотографий для нового свадебного альбома в честь пятнадцатилетия совместной жизни. Иногда прикрываю веки и снова вижу: как не известно откуда взявшееся на дороге стадо оленей заставило нас остановиться на полном ходу, как наглые белки прыгали вокруг, карабкались по ногам вверх, будто по деревьям, щекотали спину своими острыми коготками. Бетти смеялась, и ее медовые глаза сверкали на солнце, как топазы…
Вот оно - счастье.
Мы уже возвращались домой, когда внезапно пошел дождь со снегом. На серпантине Дженни не справилась с управлением и врезалась в скалу.
Жизнь – сука непредсказуемая. Только что был счастлив до щенячьего визга, через мгновение счастье твое рухнуло в каньон и разбилось вдребезги.
Дженни умерла не сразу, полгода лежала в коме. Я бросил работу и все полгода сидел рядом. Думал: замечу первое движение пальцев или подрагивание век, позову докторов, они прибегут, оживят ее.
Не оживили. Только денежки с меня тянули. Ее лечение стоило мне мотоцикла, машины, потом дома и сбережений на учебу детей.
Как-то медсестра сказала потихоньку – мозг Дженни мертв, даже если случится чудо, и она придет в себя, останется полным инвалидом. Будет существовать, как жалкое, от всех зависимое тело без желаний и эмоций. Короче, овощ с глазами.
А я помнил Дженни беспокойной, подвижной пчелкой, перелетавшей с цветка на цветок, пьющей нектар жизни. Состояние овоща не для нее. Это унижение человеческого достоинства. Моя милая Дженни-байкерша меня бы не простила… Дал согласие отключить ее от аппаратов жизнеобеспечения.
Меня будто самого отключили. Ходил как сомнамбула – такой же бледный и безразличный. Хотел покончить с собой, прыгнуть в тот проклятый каньон. Дети остановили. Вернее вопрос – кто о них позаботится? Родня есть, но без матери и отца ребенок – сирота даже среди самых близких родственников. Сам себе надавал по щекам и, вроде, очнулся. Устроился на работу, начал подыскивать новое жилье. Но вскоре заболела мама – рак пищевода. В больнице сказали: все процедуры сделаны, программа лечения завершена, ничего не помогло. Вот вам лекарства, забирайте домой и ухаживайте. Или сдавайте в хоспис.
Еврейские сыновья (мое настоящее имя Джошуа) матерей не бросают. Ухаживал, пока не умерла. По ее желанию кремировали, урна с пеплом стоит у меня в спальне.
Только подсобрал денег, у сестры произошло несчастье – сын в пьяном виде совершил аварию, надо было выплачивать ущерб. Он у нее врожденный неудачник. Но своя кровь, не бросишь. Я помог ей, ведь она мне тоже помогала - шила костюмы по моделям из «Маркса и Спенсера».
И потом давал иногда деньги, чтобы погасить игровые долги ее непутевого сынка, но понемногу. Сосредоточился на своих детях. Забота о них вытащила меня из мрака отчаяния. Знаете, чтобы не свихнуться, человеку обязательно надо о ком-то заботиться, хоть о кошке, хоть о цветке. Вот в чем смысл.
Дети выросли, выучились и разъехались. Дочь в Калифорнии живет, работает морским биологом. Сын в Майами – инструктор по сёрфингу. Мы поддерживаем контакт, по телефону. Не хочу, чтобы они сюда приезжали, видели меня жалким и больным. Хочу, чтобы запомнили бодрым и улыбчивым.
Спасибо вам, что приехали навестить. И за помощь благодарю. Финансово я не нуждаюсь, но переезжать отсюда не хочу. Эта конура станет мне гробом. Думаю, недолго ждать осталось - запущенная астма, остеохондроз и еще куча болезней. Я их не лечил, то некогда, то неохота. А теперь и ни к чему. Свой долг на земле – отца, мужа и сына я выполнил и, надеюсь, неплохо. Хочу к моей любимой Дженни. Захоронят меня рядом, я уже распорядился. Напишут на надгробии «Просто хороший человек», это ведь редкость в наше время, не так ли?».
***
Поздний закат окрасил небо в беспокойные цвета: ярко-желтый над силуэтами гор, чуть выше малиново-красный, еще выше и дальше темно-синий, как штормовое море. Цвета не переходили плавно друг в друга, а лежали отдельными полосами, будто усталый художник сделал несколько мазков кистью на холсте и решил, что на сегодня достаточно.
Краски оказались влажными и вскоре растеклись по небесному полотну, смазав границы между полосами - теперь изображение походило на радугу, изменившую форму с горбатой на горизонтальную. Постепенно сквозь небесный холст стали проступать зерна звезд – слабые, хрупкие, не уверенные в том, что их ждут.
Похолодало – резко, будто в комнате зимой вдруг отключилось отопление. Зимы в пустыне не бывает, тем более в июле, но и здесь температура ночью порой опускается до значений едва выше нуля.
- Сказочный закат в сказочном Лас Вегасе… Сказка – ничто иное как ложь. А закат – предвестник смерти, - сказала Мила тихим, безучастным голосом, будто разговаривала сама с собой. Слегка поежилась, потерла руками плечи.
- Тебе холодно? – спросил Алекс и, не дожидаясь ответа, поднялся. – Сейчас принесу плед. Я быстро. Не исчезай, - сказал без улыбки.
Смешно сказать - он и правда боялся, что если его долго не будет, она исчезнет, упорхнет в ночь к своим братьям и сестрам эльфам. Поспешил в дом, достал из ящика под диваном кашемировый плед (пух индийской высокогорной козы – премиальное качество), вернулся, накрыл ее ноги. Мила не пошевелилась – сидела в той же позе, с неподвижными глазами, в которых плескались тьма и пустота. Она так пристально смотрела на черные горы, будто хотела пронзить их взглядом и подсмотреть – где ночует солнце.
Позади сада, на другом берегу озера с пистолетным выстрелом запустили фейерверк. Мила вздрогнула, очнулась, огляделась, посмотрела на Алекса с вопросом «Кто ты? Где я?».
- С возвращением. Ты, кажется, ненадолго отлучалась? Если не секрет – куда?
- Тебе покажется странным… А мне хочется верить: где-то очень далеко, за рассветами и закатами, на звезде Антарес живет мое второе «я» - счастливое и беззаботное. Когда-нибудь оно прилетит за мной, мы соединимся и через червячные дыры Вселенной улетим туда, в созвездие Скорпиона (я по гороскопу Скорпион), в страну вечного лета и незаходящего солнца… Глупо, правда?
- Глупо до сих пор верить, что в озере Лох Несс водится доисторический монстр. Но скажи, могу ли я сделать тебя хоть немного счастливой здесь, на Земле?
- Человека никто не может сделать счастливым, кроме него самого. Я вот собираюсь заняться этим прямо сейчас. – Мила улыбнулась. - Сниму сапоги и… будет мне счастье. – Откинула нижнюю часть пледа, наклонилась, собрала сапоги по очереди в гармошку, стянула с ног, снова накрылась пледом. – Вот. Уже чувствую себя лучше.
- Хочешь что-нибудь? Есть, пить, спать?
- Нет, спасибо.
- Включить музыку?
- Нет. Оставь тишину.
- Поговорить?
- Можно. Рассказывай. Люблю слушать. Когда-нибудь, когда будет больше времени, может, на пенсии, напишу книгу. «Чужие истории». Ты не представляешь, сколько я уже выслушала.
- Нет. Ты не поняла. Я бы хотел послушать ТВОЮ историю. Расскажи что-нибудь про себя. Только без выдумок.
- У нас игра «правда или дерзость»?
- Скорее честный четверг. Но если не хочешь или не можешь, то не надо.
Мила опустила голову, коротко подумала. Пожала плечами.
- Даже не знаю… Ты первый, кто спрашивает меня - про меня. Никто никогда этой темой не интересовался. А если бы и спросил что-то, я бы промолчала или отделалась шуткой. Далеко не со всеми можно безобидно откровенничать. К тому же некоторые вещи вспоминать… легче взобраться на пирамиду Хеопса.
- Извини. Меня занесло слишком далеко на твою территорию. Я не собирался топтать ее своими грязными сапогами. Просто хотел получше узнать тебя как человека. Но еще раз: не хочешь – не говори. У меня самого полно скелетов, которые так и норовят вылезти из шкафа, лязгнуть зубами, впиться в мозги. Приходится пинками загонять их обратно, чтобы не мешали, не сводили с ума.
- Знакомое ощущение… И ничего с этим не поделаешь. Мы идем по жизни спиной вперед – знаем прошлое и ничего не знаем о будущем. Мое прошлое – открытая рана, прикасаться к ней грязными руками любопытства нельзя. Я перевязала ее кое-как, заперла в пиратский сундук и бросила на дно Марианской впадины. Но… время идет, рана понемногу зарубцевалась, а ты кажешься мне неплохим человеком. Твоя доброта не фальшива – когда погладят бездомного котенка, приласкают и опять уходят. А он сидит и думает – зачем обнадёжили и бросили в который раз?
- Вот именно. Нельзя давать надежд без последствий. Сказал А, сделай Б. Подошел, погладил – бери домой или устраивай в приют, иначе проходи мимо. Если я не могу помочь, даже смотреть в ту сторону не буду. Некоторые считают это равнодушием, я считаю - это честно. И спрашиваю тебя не из пустого любопытства. Хочу помочь, если смогу, и если позволишь.
На последних словах Алекс приглушил голос и повернулся к Миле - рассмотреть ее настроение, сократить расстояние до ее мыслей. До этого оба смотрели на горную гряду вдалеке, разговаривали обычным тоном, делали паузы между репликами, будто вели диалог не напрямую, а через эхо: сказал и ждешь, когда эхо отразится от горы, донесет твои слова до ушей собеседника. Многие мили их разделяли, хотя сидели рядом.
Шепот сближает, шепотом не врут.
Шепотом разговаривают сердца.
- Почему? – тоже тихо спросила Мила и тоже повернулась к Алексу. – Почему ты хочешь мне помогать?
«Потому что мне небезразлично – что с тобой происходит. Потому что хочу вытащить тебя и очистить. Хочу служить тебе, как миллион миньонов. Потому что… я… тебя…».
Нет, не заходи слишком далеко в море чувств, не пугай девушку приливами откровенности, она не выглядит наивной - может не поверить и вместо того, чтобы окунуться, попросту убежит.
- Потому что… помогать у меня в характере.
Уточнять Алекс не хотел, видимо, Мила тоже.
- Тогда можем попробовать устроить вечер воспоминаний. Только… Один мой знакомый, когда я что-то спрашивала, отвечал: буду пьяный – расскажу. А он никогда не пил. Боялся расслабиться, пустить слезу, выдать
