такая же редкость, как фламинго на Северном полюсе. То есть от слова «невозможно». Потом накупили колы и пирожных – со снежинками, пряничными человечками, шарами из крема, половину съели, остальное привезли домой, угостить маму и младших.
Барри остался у нас, ожидал, что отчим его убьет, а оказалось – он в тот день умер. Мать не вспомнила про сына, может, забыла о его существовании, может, была рада, что исчез. Барри остался жить у нас. Из друга стал братом. И даже защитником.
Когда у мамы собиралась компания, мы четверо – я, Барри, мои брат и сестра, прятались в углу за занавеской. Иногда какой-нибудь «гость», уже в полувменяемом состоянии отодвигал занавеску, пытался войти, вовлечь нас в свои непристойные занятия. «Эй, красотка, (это он мне, девочке восьми лет), выходи, дам тебе покушать. Может, хочешь выпить-покурить? Или заняться чем-нибудь по-взрослому?»
Мы все дружно начинали выть, таращились на него злыми глазами. А Барри набирался смелости и орал словами, которых нахватался от отчима и от которых даже у бывалых пьяниц и наркоманов уши вставали дыбом. Конечно, грязно ругаться нехорошо, но для нас это был единственный способ показать – ты тут не «welkom», вали к своим.
Это была отвага обреченных - любой взрослый мужик при желании раскидал бы нас как зайчат… Я тогда поняла: не всегда побеждает сила, куда важнее дух сопротивления, перед ним отступают даже львы. Однажды я видела по телевизору, как семья мангустов нарвалась на львиный прайд. Казалось, силы не равны, маленький против большого не выстоит. Но мангусты не растерялись, действовали на инстинкте – образовали круг мордочками наружу и при каждой попытке их схватить, цапали врага за нос, а зубки у них ооочень острые. Львы вскоре отступили, а мангусты отправились своей дорогой, победно размахивая хвостами.
Так и мы. Действовали на инстинкте самосохранения. Дети вообще близки к животным – они так же не задумываются о будущем, легко забывают прошлое, живут настоящим, принимая и плохое, и хорошее как норму. Значит, так устроено мироздание, и у каждого свое место: лягушка в болоте, чайка в небе, мы в говне. Жаловаться, плакать, завидовать все равно что пытаться погасить луну.
Так продолжалось года два, и странно звучит, но я не могу назвать эти годы сплошной чередой несчастий. Были и светлые моменты, даже смешные: когда Барри прыгал на нашем старом батуте и провалился в дырку, когда он рубил дрова, и один сучок отскочил мне в лоб… Мы смеялись на всю округу, даже, наверное, вековые старухи-ели удивлялись, не ожидая подобного веселья в их замшелом, заскорузлом лесу, паутиной и плесенью покрывавшем всякую радость. Может, эта глупая, детская смешливость нас и спасала… - Мила замолчала.
Медленно подняла руку с рюмкой, сделала длинный глоток, длинно затянулась сигаретой. Она покачивалась на волнах памяти, которые неспешно накатывали и приносили одно воспоминание за другим. Она молчала, ожидая прихода новой волны воспоминаний.
- Думаю, дети от природы наделены чувством радости, оно проявляется одним из первых, жаль, что взрослые и теряют его одним из первых, - сказал Алекс, чтобы заполнить паузу и продолжить цепочку разговора – если цепочка прервется, разговор закончится. – Малыши в два-три месяца уже умеют улыбаться, а вскоре и смеяться. Кто их этому научил?
Моя дочь Наоми в полугодовалом возрасте получила в подарок игрушечного кролика: заведешь ключом, он сначала идет маленькими шажками, потом раз – и сделал сальто. Наоми хохотала во все горло. Любила подолгу наблюдать за сидевшими на цветках бабочками, а когда они взлетали, смеялась, будто ее облили счастьем. Нам бы поучиться у этих ангелов позитива.
- Да… ангелы… Хочешь еще детей? – спросила Мила неожиданно и повернулась а Алексу. Вопрос, вроде, простой, а во взгляде стояла напряженность.
- Ну… да. Хотелось бы еще парочку. Наоми уже десять лет. Живет с мамой в Нью Йорке. Видимся пару раз в год. Мне ее не хватает… не хватало… сейчас уже меньше. Привык вроде. А вообще малышей люблю, они пахнут вкусно. С удовольствием повозился бы еще с подгузниками и молочными бутылочками.
Алекс едва удержался от вопроса «А ты?». Прозвучало бы слишком интимно, поспешно, будто они уже договорились пожениться и обсуждают брачный договор: столько-то будет комнат в доме, столько машин в гараже, столько детей в детской комнате. Мила коротко кивнула, отвернулась, сделала еще один продолжительный глоток из рюмки. Возникла неловкость – девушка потеряла интерес к теме или ждет продолжения?
Будем надеяться на второе. Алекс продолжил:
– Да мне и одного хватило бы. Только чтобы самому вырастить его – от молочных зубов до зубов мудрости. И дальше. Помню, когда Наоми принесли из роддома, я всю ночь сидел рядом, слушал ее дыхание и кряхтение… Мы провели вместе год, семь месяцев и пять дней, это время было лучшим в моей жизни. Хотелось бы повторить, подержать грудничка на руках. Дал бы маме больше отдыхать, не спал бы по ночам, откликался на любой его звук, помогал познавать мир, защищал от напастей…
- А мне никто не помогал, и я научилась рассчитывать только на себя. Никто не утешал, и я решила: плакать - бесполезное занятие. Хорошо рыдать, когда рядом человек, который подставит грудь под твои слезы – давай, изливай свою соленую грусть, и пусть она разъедает мою рубашку. А когда ты один - плачешь внутрь, и грусть разъедает твою душу.
Однажды мама лежала, слабая, как тряпочка, позвала меня к себе. Я легла, она обняла меня рукой и заплакала, вернее тихонько скулила без слез. Все повторяла «прости… прости…». Потом затихла, а я заснула.
Просыпаюсь – она холодная и неподвижная…
Мама умерла тихим летним вечером, на закате. С тех пор я ненавижу закаты. Небо было красное, будто в него воткнули нож. Маму накрыли белой простыней, положили на стол. Я сидела рядом и не верила, что она мертва. Не верила, что она меня оставила. Предала - второй раз после отца. Обида тошнотой подступала к горлу. Я не плакала, у меня на слезы уже тогда стояло железное табу. Вернее, плакала внутрь, чтобы никто не видел и чтобы самой не превратиться в промокашку. Понимала: теперь мне вообще нельзя раскисать. Слабость – это роскошь, которую я не могла себе позволить.
Но и тверда я не была. Зависла где-то между.
Между небом и океаном, в самолете с перебитым крылом. Он обязательно упадет, но где и когда – неизвестно.
Что со мной будет – неизвестно.
Я забыла как дышать, сидела, прибитая горем к стулу. Все время смотрела на маму, только ее видела четко, остальное расплывалось, будто за дождливым стеклом. Мысли растекались, расползались по углам сознания, я пыталась их собрать, боролась с собой, стыдилась, что обижаюсь на маму, пыталась ее оправдать. Мама не виновата, что умерла, она не хотела меня огорчать, она желала мне счастья - когда была весела и здорова…
…она часто брала меня с собой.
Вспомнились наши прогулки по лесу. Мы находили необычной формы сухие ветки, приносили домой, мама делала из них фигуры. У меня до сих пор стоят два оленя с рогами – острыми, ветвистыми, похожими на голые осенние кусты. Мама сделала их из веток и пробок. На Рождество вешала на рога крошечные мешочки с подарками для детей - конфеткой или мандарином, мы были счастливы, как если бы получили дорогущие смартфоны.
Мы с ней подбирали не только ветки, но и больных или брошенных животных. У нас постоянно кто-то жил: ежонок, у которого задавило машиной мать - мы выкармливали его молоком из папиной пипетки, бельчонок, упавший с дерева, сломавший лапку - папа его лечил, а мы выхаживали. Помню, однажды в закрытое окно пытался влететь молодой чиж, такая маленькая птичка в коричневом наряде с желтым слюнявчиком под клювом. Стукнулся о стекло, упал на землю и еще слабо шевелился. Мы принесли его домой, пытались накормить, папа сказал – у него сломана шея, не выживет. Он и правда не выжил, я похоронила его за домом.
Несколько раз мама брала меня с собой в библиотеку. Это был настоящий праздник, мой личный Диснейленд, где главный аттракцион - книжка-раскладка с картинками дворцов, встающих объемно, с фигурками королей и принцесс, которые двигались и даже моргали. Я убегала в дальний угол, куда не ступала нога читателя, устраивалась на полу где-нибудь между полками с монгольским поэтическим фольклором и философскими рассуждениями древних греков, раскрывала книгу и – почти буквально ныряла в нее.
Время тонуло в океане воображения и переставало существовать, окружающий мир распадался на кристаллы и растворялся, как соль в воде. Я становилась глуха к земным звукам, погружаясь в другую субстанцию, подобно дайверу, погружающемуся на глубину. Я бродила среди красочных картин к сказкам Шарля Перро и братьев Гримм, как дайвер бродит среди сказочной красоты кораллов Большого Барьерного рифа.
Когда имеешь дело с книгами, быстро учишься читать. Я научилась читать едва научившись говорить. Хотела узнать истории людей, живущих в тех книгах, я думала, они настоящие, только находятся где-то далеко. Кстати, мое имя тоже на эту тему. Мама восхищалась русской литературой, назвала меня в честь героини какой-то русской сказки в стихах. Полное имя Людмила.
- Подозреваю, это поэт Пушкин, но точно не скажу.
- Может быть. Не знаю. Поэтов не люблю – это или романтические сопли, которых не понимаю, или глубокие личные переживания, которых мне самой не занимать.
…И вот сидела я, смотрела на тело, покрытое простыней, вспоминала, как два дня назад расчесывала мамины когда-то рыжие, а теперь серые волосы, раскладывала по плечам. Я мечтала, чтобы время остановилось, подумало и начало крутить стрелки вспять. Хотя бы на два дня назад… хотя бы на полсуток… я бы обязательно что-нибудь сделала, чтобы мама не умерла… я бы позвонила в больницу… позвала на помощь кого-нибудь из ее старых коллег… она бы осталась жива, и я бы не мучилась упреками совести. Я винила себя в ее смерти.
Вдруг вижу – простыня пошевелилась. Я не поверила. Подумала – глюки начались. Присмотрелась – опять шевеление под простыней. Мама жива! Мечта сбылась, радость подпрыгнула до неба. Я подошла, приподняла край, а там… маленькие шустрые жучки бегают по маме плотной черной толпой и жрут ее еще не остывшее тело. У меня от ужаса чуть не лопнули глаза. Радость прыгнула в пропасть, совершив акт самоубийства.
Я дико вскрикнула и упала без чувств.
Очнулась на диване, рядом дядя Шон, вероятно, он меня туда и положил и даже пледом накрыл, что вообще невероятно, я всегда считала его эмоциональным ампутантом. Заметил, что я пришла в себя, сунул в рот сигарету, не с травой, а обычную, которую только что сам курил. Я затянулась - автоматически, без участия сознания. Если бы он сунул мне в рот дуло пистолета, я бы так же автоматически нажала на курок.
Что происходило потом не помню совершенно. Несколько дней выпали из памяти, будто их вырвали из календаря жизни и сожгли. Я что-то делала, куда-то ходила тоже на автомате. Не помню – как похоронили маму и где.
Папа на похороны не приехал.
- Он тоже умер?
- Нет. Кстати, жив до сих пор. Обитает неподалеку от Стрипа, в заброшенном водном туннеле под Бонанза Роуд. Там живут наркоши, и папа один из них. Выглядит как египетская
