Сказки Лас Вегаса. Часть 4

он приносит едва уловимые запахи – нездешние, несовременные, запахи прежних, счастливых, не тронутых цивилизацией лет, когда Каньон имел первозданный вид и был уголком земного рая: орлы свободно парили в небе, олени свободно бродили по горам, а внизу, в шустрых водах реки Колорадо свободно плескались рыбы, которые не встречались больше нигде на Земле.

Миллионы лет существовал Каньон и выглядел неизменно, но пришел человек и, как всегда, все испортил. По берегам настроил ресторанов и отелей, вдоль оленьих троп проложил туристические маршруты, реку заставил работать на себя до истощения – орошать земли, вырабатывать электричество, так, что она уже лет десять не добирается до собственного устья. Орлы улетели, олени спрятались, воды обмелели, рыбы вымерли.

Хорошо, если люди одумаются и вовремя остановят «освоение» Каньона. Чтобы можно было сюда приезжать не с целью поесть-попить, потом быстренько сделать пару фоток и опять умчаться в суету городов, а тихо посидеть, подумать о чем-то не сиюминутном, насытить не желудок, но сердце.

По-настоящему ощущаешь жизнь не усевшись перед орущим телевизором с куском пиццы, воняющей подгоревшей мукой и прокисшим кетчупом, а как сейчас - в тишине и покое, сидя на жесткой деревянной скамье, пахнущей погибшим деревом и первобытным одиночеством.

Современные люди боятся одиночества, но иногда оно полезно, чтобы выйти из гонки повседневности, поговорить с собственным сердцем, залечить раны души.

На природе не чувствуешь себя одиноким, забытым на вокзале ребенком - она по-матерински обнимает тебя, успокаивает, очищает мысли от накипи тревог. Она общается с тобой не словами, но впечатлениями. Она – творец и разговаривает на языке искусства, которое понятно и доступно каждому, надо только захотеть его увидеть, услышать, прочувствовать.

Откинувшись на спинку скамьи, Алекс тряхнул плечами, расслабляясь, приподнял голову – закат послал ему прощальный прохладный поцелуй, ветерок легко пробежался по коже. Воздух был свеж, но не остро холоден: природный кондиционер настроился на температуру, комфортабельную для прогулок перед сном.

Между голосами проходящих мимо людей слышались голоса птиц, желавших друг другу спокойной ночи.

Дальше и выше над горами бушевала цветовая феерия, торжественно отмечая уход светила на покой. Облака окрасились в тона от голубого до почти черного, а область ближе к солнцу – в яркие, акриловые цвета с преобладанием желтого и оранжевого, в точности как у Виллема Хенритса на его атмосферных полотнах, сюжеты которых он подглядел где-то поблизости. Неожиданно, используя закат как фон, на  переднем плане обрисовались два черных силуэта, мужской и женский: они сидели на ограждающем барьере и целовались, органично вписавшись в картину.

Романтично… нет, слишком мелодраматично…

Но в целом выглядит неплохо, даже со смыслом. Все-таки люди задумывались природой не как враги, а как естественное дополнение, элемент, оживляющий полотно мироздания.

В начале их было двое…

Да, один человек – еще не человек, а половина. Два человека – это человек. Только где найти своего, чтобы идеально подходил ко всем твоим крутым изгибам, острым углам, вычурным загогулинам - вот в чем вопрос.

Картина сменилась. Краски облаков стали насыщенными, будто сбросили  покрывала недосказанности, обрели свой первозданный цвет без добавлений и оттенков: кобальтовый превратился в просто синий, лиловый – в фиолетовый, розовый потемнел до красноты крови.

Хотя, что значит «первозданный» цвет для человека с катарактой или болезнью Дальтона? Каждый воспринимает краски неба по-разному… по своему. То, что видит один, не видит другой или видит в искаженном виде, но думает, что именно его вИдение самое достоверное. То же самое с красками жизни – одни и те же ситуации разные люди оценивают по-разному, и нет одного для всех эталона эмоций и поступков. Хотя, с красками неба определиться легче: радуга – самый верный эталон, созданный великим художником по имени Природа.

Картина неба продолжала меняться. Облака встали над горами в виде арки, посередине ее сияло солнце – как окошко на двери. Солнце не слепило и не обжигало, оно спокойно светило и посылало руки-лучи, будто приглашало войти в мир по ту сторону картины – легкий и счастливый, как детский смех.

У Герберта Уэллса есть рассказ. Мальчик четырех лет и пяти месяцев, гуляя по улице, видит зеленую дверь на белой стене. Входит и попадает в сад, где царит счастье и довольство. Он хотел бы там остаться навсегда, но возвращается обратно, потому что боится, что его будут ругать за долгое отсутствие. Ощущение необыкновенной легкости и неземной красоты он пронесет через всю жизнь и в дальнейшем еще не раз увидит дверь в тот сказочно прекрасный мир, но ему постоянно будет что-то мешать войти: то надо куда-то вовремя попасть, то срочно что-то сделать… войдет когда-нибудь потом… но потом оказалось поздно.

Как часто мы считаем сиюминутное - самым важным, общепринятое – самым правильным. Мы спешим к неясным целям и опаздываем жить. Мы ищем примитивных, низменных удовольствий и забываем посмотреть на звезды. Мы думаем, что многое и многим должны, а на самом деле – должны только себе… быть светлыми и спокойными, дарить добро людям и животным, чтобы даже дикая пантера без страха подошла к тебе и потерлась своим бархатным ушком о твою по-детски нежную щеку. Ведь каждый из нас в душе ребенок, только ошибки и несчастья делают из нас стариков.

А солнце горело и приглашало… В его волшебную дверь Алекс вошел бы вместе с Милой…

Кстати, где она?

Судя по положению красной точки на экране, она двигалась в обратном направлении и была совсем близко, но еще не видна за кустами можжевельника и невысокими, ветвистыми дубами Гэмбела, росшими вдоль дорожки. На всякий случай Алекс натянул пониже бейсболку и опять склонился над телефоном – самая часто встречающаяся и не вызывающая вопросов поза человека нашего времени. Сердце колотилось и отсчитывало миллисекунды - до старта… или до финиша…

Неуместная тахикардия. Вдобавок начал бешено вырабатываться адреналин или что там отвечает за нервное возбуждение - оно путало его планы не вмешиваться. Алекс боролся с собой и, кажется, проигрывал. Точка в телефоне замерла прямо напротив, буквально в паре метров, его распирало  взглянуть на нее, останавливал только страх – вдруг увидит то, что не предназначено именно для его глаз, не сдержится, набьет ЕМУ морду, без всякой философии и угрызений совести. Мила отвесит ему пощечину и уйдет. Навсегда.

Тогда конец всему… точка невозврата и фальстарт.

Желание взглянуть хоть одним глазом, хоть пол-глазом свербило и раздражало мозг так, что рука, державшая телефон, мелко задрожала, а правая нога стала непроизвольно выстукивать дробь.

Закрыться ладонями и посмотреть между пальцев?

Смешно. Брось. Рано тебе впадать в маразм ревнивца, вести себя как скучающий пенсионер, который подглядывает между шторками за молодыми соседями, занимающимися сексом на заднем дворе.

Вдруг мирную вечернюю тишину разорвал возбужденный вороний гвалт и шум крыльев.

- Сынок, ты там не сиди, - сказал немолодой мужской голос. – Эти вороны наглые. И хитрые. Столкнут тебя в пропасть. Разобьешься насмерть – они покушают человечинки. Наверное, в прошлом  такие трюки удавались, вот они и продолжают пробовать. Нападают на тех, кто имеет неосторожность здесь присесть.

Что происходит?

Алекс, не прячась, поднял голову, посмотрел перед собой. Штук пять или шесть черных, как смерть, ворон кружились над молодым парнем, сидевшим на каменной ограде у края Каньона. Рядом стоял пожилой мужчина, его под руку держала того же возраста женщина, скорее всего жена. Тут же стояла другая женщина, в странной одежде, полностью скрывающей фигуру и вообще идентификацию: на ногах какие-то свободно висящие  штаны, сверху не пальто и не куртка, а нечто среднее и бесформенное до колен, волосы убраны под мужскую кепку с козырьком, из-под которого торчат огромные очки, закрывающие лицо почти до губ. Прямо-таки звезда экрана, которая основательно задрапировалась, чтобы не быть узнанной и атакованной поклонниками.

Эта дама одной рукой пыталась разогнать птиц, другой держалась за ручку инвалидной коляски. В коляске сидела девочка, примерно возраста Наоми, совершенно ангельского вида: безгрешное лицо, на губах улыбка мудреца, в глазах смирение святого. Когда она вырастет, Рафаэль напишет с нее свою лучшую Мадонну…

Но она не вырастет – плед накрывает ее бездвижные ноги, да и Рафаэля давно нет.

К ним подошел мужчина, лица не разглядеть, по фигуре – примерно возраста Алекса, чуть ниже и полнее, волосы собраны в хвост и лежат на капюшоне черной молодежной худи, джинсы-стреч обрисовывают крепкие мышцы икр и бедер. Он попытался приобнять даму в странном одеянии, получил толчок в грудь, что-то резкое сказал в ответ и прошел дальше, она показала ему в спину средний палец.

Алекс ожидал увидеть все, что угодно, только не то, что предстало его глазам. Кто все эти люди? И какое отношение они имеют к Миле?

Сюрреализм в действии. Импрессионизм наяву.

Закат чудит? Реальность развлекается?

Ошибка в системе слежения телефона?

Нет, скорее в его личной психической системе. Которая дала сбой – он так долго варился в собственных сомнениях и негативных ожиданиях, что они предстали как готовое блюдо. Оказывается, оно с самого начала содержало испорченные ингредиенты и готовилось по непроверенному рецепту. Он слишком плохо знал Милу, вернее, совсем ничего не знал про ее сегодняшнюю жизнь и думал про нее слишком по шаблону: проститутка – не человек, только и делает что занимается сексом ради денег.

Если верить точке слежения и логично рассуждать, скорее всего не поддающаяся опознанию фигура и есть Мила. Наверное, она здесь тоже инкогнито. Но кто тот мужчина с хвостом? Точно не клиент. Проходивший мимо грубиян ? Кто эти двое детей? Она работает еще и сиделкой? Или как волонтер участвует в благотворительных программах?

- Вы правы, сэр, здесь опасно сидеть, пойдем, Джонни, - сказала дама в бесформенном и развеяла последние сомнения. Это Мила. – Погуляем еще полчасика и вернемся в дом. Ты не замерзла, Элли? – спросила у девочки, наклоняясь и поправляя ее шапку.

- Нет. Здесь здорово. Хочу попить. – У нее был чистый, звонкий голос, как у весенней птички.

Пока Мила возилась в сумке, доставая бутылку с водой, парень встал с ограды, и Алекс его получше разглядел: легкая смуглость, типично африканские черты лица и кудрявые волосы, спортивно-худощавая фигура. По возрасту явно подросток, в клиенты Миле не подходит. К тому же эта девочка рядом… Кто они ей?

Кто Алекс ей, чтобы задавать вопросы и вообще преследовать?

Забейся в свой угол под сосной и не отсвечивай. Завтра, нет, сегодня же вечером возвращайся обратно, в тот самый Лас Вегас, который ты одновременно и любишь, и ненавидишь, потому что это город-мираж, город-ловушка, где можно запросто встретить саудовского принца в лифте или пожать руку Шварценеггеру, но нельзя начать отношения с девушкой, потому что она прости…

Стоп! Замолчи, надвинь бейсболку и наклонись