Сказки Лас Вегаса. Часть 4

одиннадцать-двадцать-две. Взяла картонную подставку для стаканов, стала вертеть в руках, постукивая о стол. - Я коротко, потому что поздно. Сегодня двадцать седьмое ноября – День Благодарения и день рождения моей мамы. НАШЕЙ мамы. Каждый год мы втроем приезжаем сюда, идем в парк, набираем самых красивых листьев, потом разбрасываем их над каньоном – в честь мамы. Она любила осень. Любила нас.

Младшие ее не очень помнят, я рассказываю им про нее, про то время, когда она была молода и счастлива даже в той убогой деревушке, которую радость обходила за сто миль. Как мы вместе выхаживали белочку со сломанным хвостом (я потом никогда не убивала белок на пропитание), как вырезали из красной бумаги китайские фонарики на Рождество…

Я не осуждала ее за то, что не выдержала жизненного марафона, начала принимать допинг, а потом вообще сошла с дистанции. Нельзя осуждать человека за неспособность постоять за себя в битве с обстоятельствами. Иногда и бетон не выдерживает нагрузок, что говорить про людей.

После смерти мамы я скучала по ней дико, до зубовного скрежета, до головной боли. И уверена - она скучала по мне, там, на облаках. Она приходила ко мне каждую ночь, садилась на край кровати, гладила меня по лбу и говорила: оставь печали за дверью, моя хорошая, и засыпай, ведь если ты не спишь, кто-то другой видит твои сны – и я действительно засыпала…

Мила вздохнула, прерывисто, будто всхлипнула. Опять провела ладонями по щекам и назад, отбросила волосы на спину. За время разговора она ни разу не заплакала, но удерживать слезы внутри стоило ей усилий, постоянно менявших выражение ее лица: то появлялась напряженная складка между бровями, то подозрительно прищуривались глаза, то уголки рта обиженно опускались. Все эти движения делали ее старше, жестче. Алекс вспомнил ее лицо ночью – иногда он просыпался и долго смотрел на Милу: она спала тихо, как рыбка, и походила на девочку безмятежного возраста.

Девочка с украденным детством…

Она не может оступиться –

Ей просто негде упасть.

Она – ничейный ребенок,

Пред ней бессильны и Бог, и власть.

Внезапно Мила отложила подставку, подняла голову, посмотрела прямо на Алекса – важные вещи говорят глаза в глаза.

- Для нас троих не в последнее воскресенье мая, а именно двадцать седьмого ноября - День матери. А Я НИКОГДА. ЕЮ. НЕ СТАНУ. – Последние слова Мила проговорила раздельно,  громко, прихлопывая ладонью, будто впечатывая в стол и в сознание Алекса.

Помолчала. Потом продолжила, приглушив тон:

– Я знаю, ты хочешь еще детей. Да не только ты. Мне уже поступали предложения. Даже от принца из Дубая. Но я всегда честно говорю – общих детей у нас не будет. У меня их уже двое. Да, мои брат и сестра для меня - мои дети. Самое дорогое, что имею.

Пауза. Алекс ждал – она продолжит. Мила ждала – он встанет и уйдет.

Он не ушел. Она опустила взгляд, взяла ложку и стала мешать в бокале так, что задребезжало стекло. Бармен взглянул на их столик с вопросом – все ли в порядке. Алекс кивнул ему – все о’кей, пересел на стул рядом с Милой, накрыл ее руку своей. Ложка замерла.

- Рассказывай дальше. Все, что считаешь важным.

Кончики губ Милы дрогнули. Она попыталась улыбнуться, не получилось, прикусила губу, чтобы не расплакаться. Глубоко вздохнула, уставилась глазами на искусственную розу в вазочке – она не уйдет и выслушает, не перебивая.

- Не знаю, почему я это делаю, наверное, я все-таки пьяна. Я никому не говорила… Есть такой зверек, армадилло – из семейства броненосцев. Один из древнейших на земле, его еще называют «карманный динозавр». Жесткая броня покрывает его тело от носа до кончика хвоста. При опасности он сворачивается в идеальный шар, защищая самое уязвимое место – свой нежно розовый живот. Мои дети – мой живот. Мой смысл. Моё всё. Моя скала, за которую я цепляюсь и карабкаюсь вверх, даже когда  терминальная тоска сковывает руки и ноги.

Некоторые на моем месте, может, многие - искали бы утешение в забвении: алкоголь, наркотики, компьютерные игры, казино… Вариантов множество. Уход от реальности – болезнь молодых, старики ею не страдают. Они ценят каждую минуту, а мы  разбрасываемся молодостью, будто у нас в запасе тысяча лет, хотя молодость – это самое быстропроходящее и безвозвратное, что имеем.

Да, жить больно, но даже в самые тяжкие минуты, когда тошно смотреть в окно или на себя в зеркало, у меня не возникает желания вынуть чеку и лечь на гранату. На кого я оставлю моих детей? Элли пропадет в захудалом интернате для бездомных инвалидов, Джонни затюкают расисты, превратят в секс-раба.

В крайнем случае, если уж совсем припрет, «уйдем вместе» -  как говорят солдаты в окружении и взрывают себя вместе с врагом. Надеюсь, до этого не дойдет. Еще не выросло то дерево, из которого сделают мой гроб. Барри говорил: даже если тебя съели, всегда есть два выхода. Шутка с долей правды. До сих пор мне удавалось находить выходы. Надеюсь, в будущем тоже.

Ты вспомнил слова Фрэнка Синатры о любви. А ведь у него с Авой не сложилось. Он переживал, ждал смерти, верил: «там» наступит конец страданиям и ушел с надеждой, что лучшее – впереди, так и стоит на его надгробии. Я тоже верю, что лучшее – впереди, только не «там», а здесь. Я молода, сильна, у меня есть дети. Именно ради них я два года назад отправила скромность в стойло и пошла на панель, а не ради лимузинов или шмоток.

- Я лично обглодаю лицо каждому, кто тебя осудит.

- Спасибо за поддержку, Алекс. Если честно - мне на чужое мнение плевать с пирамиды Хеопса. Раньше было стыдно, о некоторых вещах я бы ни за что не стала говорить вслух. Тем более с мужчиной. Но раз уж ты надел халат психотерапевта… Врачи не имеют пола, к тому же все сказанное сегодня, завтра уже канет в Каньон. Приготовься не удивляться: моим первым мужчиной стал мой отчим, чтоб ему захлебнуться собственной спермой.

Голос ее звучал ровно, немного отстраненно, а рука дрогнула и попробовала освободиться. Алекс тихонько пожал ее и не отпустил. «Говори, я слушаю и сочувствую». Мила едва заметно кивнула и продолжила:

- Он появился неожиданно, не знаю, где мама его встретила – молодой, красивый, чем-то похожий на Патрика Суэзи из «Грязных танцев». Не думаю, что он ее любил, скорее позарился на дом и участок. Он так отличался от дебилов, населявших Винчестер, что я поначалу даже немного влюбилась в него, безгрешно, по-детски. Я почти признала его отцом, потому что после смерти мамы он вывез нас из того смердящего тупостью и предрассудками Винчестера во вполне цивилизованный Мидоус.

- В западном Лас Вегасе?

- Да.

- Самый криминальный район.

- Да. Там было тепло, но опасно: Мидоус – обитель вооруженных метамфетаминовых наркоманов на мотоциклах и проституток, отдающихся за дозу. Наш дом два раза грабили, отчима едва не прикончили только за то, что не хотел отдавать сломанную кофеварку. Вскоре после того мы переехали в довольно приличный город Спаркс, где я впервые увидела автомат, выдающий деньги из стены.

Рассказ Милы прервал взрыв криков и аплодисментов из угла, где сидели перед телевизором поклонники регби – видимо, их команда выиграла. Мила будто очнулась, посмотрела на телефон – без трех минут двенадцать.

– Нет времени для подробностей. Короче, в двенадцать лет я забеременела. Отчим сказал - надо  делать аборт. В официальную больницу идти нельзя, начнутся разбирательства, ребенок беременный, как, от кого… Отчим отвез меня в Мексику в какой-то подпольный абортарий. Ну и… в общем, я еле выжила, детей иметь не могу – это то самое «НО», о которое споткнулись два предыдущих претендента на мое сердце.

- Милая моя Мила… –  Алекс поднял ее руку, повернул ладонью вверх, поднес к губам. Поцеловал. Прошептал: – Ты ошибаешься, если думаешь, что иметь новых детей – мое твердое условие. У меня их к тебе нет вообще.

- А у меня есть. Если берешь меня, берешь и моих детей.

- Согласен. И пусть на нашем свадебном торте напишут «Лучшее – сейчас».