вызвали скорую. В клинике поставили шину. Думал быстро поправлюсь.
Её взгляд не мягкий и не жёсткий — считывающий. Она кивает, будто отмечает главное. Медленно прогуливаясь, они молчат. Площадь полна самокатов, колясок, велосипедов и роликов.
— Лена видела тебя с девушкой. Ты шел с ней под руку.
Он останавливается, смотрит в глаза и произносит:
— Представляешь, мама. Мне было трудно идти, она волновалась, и я не мог отказать. Наверно, как Стас, тогда на фудкорте. Не знаю… — в распухших губах легкая улыбка.
Вероника говорит, медленно выдыхая воздух, как будто весь день держала его внутри:
— Знаешь, ночью я успела придумать десять версий.
Он кивает на скамейку:
— Присядем.
Мимо несется самокат — девушка вцепилась в парня.
Достав телефон, Саша показывает фото. Хрупкая женщина с пышной причёской — его мать.
— Понимаю, откуда такая шевелюра.
— Да, — здоровой рукой он ведёт к макушке.
Вероника смотрит на воду, на блики. Потом на Сашу. «Ужасно хочется обнять его, прижать к себе, поцеловать — но даже прикоснуться страшно».
Вместо этого спрашивает:
— Как сейчас? Больно?
— Терпимо. Врач сказал, что передние зубы могут не прижиться и от этого потемнеют.
— Чертёнку — тёмные зубы, — улыбаясь одними глазами, она продолжает разглядывать лицо.
— А если серьезно, когда ты не отвечаешь, мне становится страшно. Вот и всё, — Вероника касается его ладони:
— Веришь мне?
— Как я тебе, — говорит он тихо.
Рядом проходит пожилая пара, за ней бежит ребенок:
— Эбе, эбе! — его звонкий крик звучит как эхо.
— Простишь меня? Хочешь расскажу, как было?
Вероника кивает, и он говорит ей, что плохо помнит скорую, что сначала не мог подняться — кружилась голова, что, сделав КТ, долго ждали челюстно-лицевого хирурга — он все время был на операциях, что ему жаль родителей, что еду можно теперь только мягкую или перетертую и что под гипсом чешется.
Вероника смотрит на танк. По наклонной плоскости постамента, выставив вперед ладони, вниз головой скользит мальчуган. Под «горкой» — женщина. Ее колени упираются в край, одной рукой она придерживает коляску с ребенком, вторая «наготове ловить».
— Платье красивое, тебе идет.
Вероника тянется ближе и смотрит прямо в его глаза — с той самой, узнаваемой улыбкой начала их истории:
— Так что? Бананы можно?
— Бананы? Попробуем. Пойдем, я знаю, где купить.
На соседнюю лавку садится чайка. Прогуливаясь, она важно смотрит по сторонам, будто здесь главная.
Глава 19. Дневник Вероники
1. Саше сняли швы. Смеется: «Хирург тот же — «боксер». Посмотрев на шов, сказал: «Четкий». Родители принесли подарки, как полагается. Медсестра растрогалась: «спасибо», а «боксер» даже не глянул. Руки потирал, ждал нового пациента для новой «схватки».
2. Спрашиваю, как я у тебя записана? Он, говорит: «Набери». Высвечивается «Ника!» Ловлю себя — восклицательный знак — это или важность, или восторг. Хорошо, когда «само получилось».
3. Хочу быть взрослой: сначала понять, что горит, и только потом лить воду. Владеть эмоциями. Но сердце бежит впереди головы, и я ставлю паузы, упражняясь на будничном.
4. Август — сухой и светлый. Саша идёт осторожно, будто привыкает к собственной улыбке. Шины сняли совсем недавно, гипс — неделей раньше. ««Не думал, что каникулы окажутся такими», — говорит он, — но я рад, что встретил тебя».
5. Рассказал семейную историю. «У моего прадеда была девушка — впоследствии ставшая моей прабабушкой. Когда прадед уходил на фронт — она на прощанье его не поцеловала. Так вот, он всю жизнь ей это припоминал: «Надя, ведь меня могли убить». А она отвечала: «Я не знала, что ты на мне женишься, значит, правильно.» Всю жизнь… а я бы так смогла?
6. Мы встречаемся на нашем месте, возле танка. Мысль о скорой разлуке не даёт мне покоя. Саша говорит, что время пролетит быстро, а мне грустно — я знаю, что танк останется напоминанием о нашей привычке быть вместе. Когда Саша улетит, о чем я буду думать, проходя мимо?
7. Аэропорт. Здесь всё на расстоянии взгляда: самолеты, табло, люди, мы. Саша достает папку. В ней набросок — мой портрет, тёплый на ощупь.
— Банка сделал, еще в Москве. Так что мы не расстаемся, — приобнимает меня, в горле комок. Он протягивает короткий карандаш — явно приготовил заранее: — Напиши своей рукой что-нибудь. Пишу, выбирая слова: Вероника. Наш город. Наш год.
8. Рядом его родители: мама вздыхает, папа хлопает по плечу. Теперь я точно знаю, с кем он шел под руку. Мне неловко за наши жесты на их глазах, и за их взгляды — перед нашими жестами. Но я не хочу продолжать традицию чужого «правильно». Он наклоняется, чтобы что-то сказать, — опережаю, целую. Так, чтобы он запомнил место, минуту и температуру воздуха.
9. Дом встречает тишиной. Снимаю кеды, кладу ключи. Пью воду из маленького стакана. Открываю старые сообщения. Скучаю.
10. Вечером ловлю сообщение:
— Я в Питере. Веришь мне?
Пишу:
— Как я тебе.
11. Комната.
Окно приоткрыто, тянет прохладой. Думаю про «чёткий шов» — наши разговоры тоже швы по живому, про восклицательный знак рядом со мной, про набросок, который появился до, а я после. Думаю и кладу телефон экраном вверх.
12. Перед сном.
Любовь — это счастье, но его одного для счастья недостаточно. Должно быть ещё что-то — позволяющее превратить набросок в оригинал.
