сообщения. «Не доставлено». Снова. Между стеклом и батареей будто тлеет костёр.
Наконец, «доставлено», «прочитано». Зрачок не выпускает иконку «…. печатает». Мгновение, как вечность. Кажется, что телефон сейчас выскользнет из влажной ладони.
Сообщение ложится быстро, как дыхание.
— Да, приехал. Хотел сделать сюрприз.
— Сюрприз?
— Да.
— Можешь набрать?
— Ок.
Он звонит. Речь ломается о шины и язык.
— Понимаешь, язык прикусил… сильно — слова выходят, как через чужой рот.
— Сегодня увидимся?
— Да, в шесть на нашем месте.
— Ок.
Саша кладёт трубку, встаёт к зеркалу. В отражении — пугающая тишина. Изуродованное лицо, застигнутое врасплох.
Присаживаясь на кровать, он держит телефон чуть от себя, правая нога бьет бит.
Пишет:
— Извини, сегодня не смогу. Дело не в тебе, а во мне.
Тут же приходит ответ:
— Я всё поняла.
— Что? — «не доставлено».
Солнце прячется за соседний дом, пахнет дымом — снова горит тайга. «Не доставлено» превращается во встроенную в опцию.
Выключив телефон, Саша ложится поверх одеяла. Комната тянется; на чёрном экране вспыхивает солнечный блик и гаснет, уступая место матовым теням.
Глава 16. Кнопки
Машина мягко катится по асфальту. За окном — витрины, вывески, прохожие. В салоне тихо, только шорох шин и радио, где говорит ведущий. Запах маминых духов щекочет память — детство, поездки на дачу, спокойствие. Но сейчас внутри Стаса будто лопаются стропы.
— Как дела с Вероникой? — она спрашивает как бы между делом, но Стас слишком хорошо знает: «между делом» у неё никогда не бывает.
Отворачиваясь к окну, он произносит:
— Не хочет общаться. Сказала «нет». И всё.
— И…
— Что «и»?
— И все? Ты отступил?
— Отправляю сообщения. Не отвечает, звоню — не берет, — Стас продолжает смотреть в окно, взгляд его блуждает, пытаясь за что-то зацепиться.
Каждое новое сообщение кажется камнем, брошенным в пустоту. Она молчит, а он всё равно пишет — глупо? Возможно.
— Сегодня «нет», завтра «да». Не надо сидеть сложа руки, — мама говорит уверенно.
«Легко сказать. Что делать? Кричать? Стоять под окнами? Или просто ждать, пока ей вздумается?»
Он хочет рассказать про «разговор на даче», про то, как просил Айсена. Хотел надавить. Ведь он — прав. У них — время и воспоминания, а там что? Кто он ей? Нет, лучше молчать. Чем тут хвалиться?
— Думаю, что делать.
— Так можно всю жизнь думать, — мама коротко усмехается. — Дурак думкой богатеет.
Радио щёлкает фразами, и ухом цепляется:
— «… силы природы…»
Мама подхватывает мгновенно:
— Ты должен понимать — у природы нет цели сделать человека богатым, здоровым и счастливым. У тебя должна быть такая цель, — «у тебя» бьет, как молот по стали.
— Мам, я понимаю… но вдруг я ей не интересен?
Она фыркает, как от глупого вопроса:
— С чего ты решил?
— Друзья говорят: «Не парься, другую найдёшь».
— Поменьше их слушай, — мама качает головой. — Много они понимают, твои друзья.
— А кого мне слушать? Тебя?
Она молчит, сосредоточенно ведёт машину. Кто-то резко перестраивается перед ними, и она мягко, почти лениво, ругается:
— Ну как ты ездишь!.. — и добавляет. — Отношения и чувства — вещи тонкие. У одного эйфория, он ноты рвет. А у второго — ровно, разобраться не может, любит он или нет, — главное, что его любят.
Обдумывая, она делает паузу и продолжает:
— Понимаешь, это полная власть над человеком, неповторимое чувство, — голос как уверенный ритм мотора.
— И что?
— Ты должен показать… Дать понять, что жить без неё не можешь, что дрожь в коленях, сердце колотится. И она должна это почувствовать. Не сомневайся. Знаешь, сколько пар так живут? Тьма. У одного — умопомешательство, а у другого — душевный покой. Но живут. Любовь необъяснимая штука, и иногда её одной достаточно.
— Я понял… — Стас роняет едва слышно.
— Что ты понял? Найди нужные кнопки. У каждого они есть.
— Ну…
— Не «ну», а не попробуешь — не поймешь.
Стас смотрит в окно. Женщина подходит к пешеходному переходу, замирает у края тротуара. Нажимает кнопку светофора — и остаётся стоять, терпеливо ожидая сигнала.
«Кнопки…»
Машина едет дальше. Город дышит рядом, и кажется, он понимает его больше, чем кто-либо.
Глава 17. «Домашний»
Домашний телефон звонил без возможности спрятаться за «не беспокоить».
Сняв трубку, Вероника ответила механически:
— Алло.
— Привет.
— Привет.
— Это я.
— Я поняла.
В трубке молчание. Стас шумно выдохнул:
— Я предполагал, что ты… — он запнулся. — Поступишь так… На твоем месте, я сделал бы то же самое.
— Раз знаешь, зачем звонишь?
— Мне есть, что рассказать.
— Что? Как ты меня игнорил? Думаешь, это интересно?
— Все не так просто. Я же признаю — лажанулся, но сейчас другое.
— Другое?
— Да. Ты можешь мне доверять.
— А ты себе доверяешь?
— Я хотел… Это личное. Не по телефону.
— Знаешь, Ст… — она почти произнесла его имя, но осеклась. — Все и так ясно. Если хочешь, я готова выслушать… Но сейчас.
— По телефону? Нет.
— Хм…
— Могу подъехать, — он нащупал опору в голосе, — поговорим.
Тишина шевельнулась, как занавеска от сквозняка. Стас понизил голос:
— Я надеюсь…
— Напрасно. Переболело.
— Все зависит от тебя, — он кивнул в трубку, будто она могла увидеть этот жест.
В ответ — тишина.
— Ладно. Я понял. Пока.
Короткие гудки.
Вероника держала в руке смартфон и читала в сотый раз одно и то же — аккуратное, как стикер на холодильнике: «Извини, сегодня не смогу. Дело не в тебе, а во мне». Сашино «дело во мне» резало ровно, без крови — и от этого больнее. Она щёлкнула экраном, как будто закрыла дверцу шкафчика, и прислушалась к квартире: в маминой комнате шептал телевизор, соседи за стеной шумели водой.
Вечером экран вспыхнул.
Стас: «Я на улице, рядом с домом. Надумаешь — выходи». Посмотрев в эти слова, будто они могли переложиться иначе, Вероника прошла в ванную. «Что я теряю? Ничего». Включив подсветку зеркала, подвела глаза — не для него, для уверенности. Кеды в прихожей завязались с первого раза. Закрывая дверь, бросила:
— Мам, я прогуляюсь. Скоро буду.
Лифт мерно отсчитывал этажи, его ритм сливался с пульсом.
Перед входной дверью она замерла. Металлический холод ручки выровнял дыхание.
— Стоп, — вдох-выдох. «Куда — к нему или от себя? И если кто-нибудь увидит?» Она не двигалась, считая удары сердца: раз, два, три… еще три. Ледяная рукоять, казалось, жгла ладонь. Где-то наверху щелкнул замок. Машинально отдернув руку, Вероника развернулась и вызвала лифт. «Надо разложить по полочкам», — отметила про себя. Нажав кнопку своего этажа, она не отводила взгляд от входной двери, пока створки кабины не сомкнулись.
Дома пахло чаем и яблоками. Мама выглянула из комнаты: «Вернулась?» Телефон лёг экраном вниз. Внутри по-прежнему было шумно, но этот шум, наконец, уложился в смысл.
На детской площадке мяч бегал по кругу, подростки перекликались коротко и резко. Стас хорошо знал этот двор и район. Когда он был школьником, здесь могли объявиться хулиганы из тридцать третьей — вечное соперничество двух школ. Но сейчас он думал о том, как провожал ее, и они прощались. Он вспоминал узкую ладонь, звонкое «пока», взмахи рукой в темном окне. «Теперь она машет ему». Он ещё раз посмотрел на окно, потом в сторону подъезда. Курьер пытался дозвониться клиенту, судорожно тыкая в панель домофона. «Не та кнопка». Коротко написал: «Не выходи. Я ушёл. Всё ок». Убрал телефон в карман, не ожидая ответа.
Он шёл дворами, не выбирая дороги, и вдруг притормозил: перед входом в цветочный бутик — экспозиция: стена в форме красного сердца, в центре — прикрученный дисковый телефон. Настоящий, круглый, с тяжёлой трубкой. Сверху надпись красивым шрифтом: «Звоню сказать, люблю тебя!»
— Это находка, — он усмехнулся вполголоса.
Глава 18. Желтое платье
Утро не пришло — оно включилось экраном смартфона. Под последним его «что» — маленькое «прочитано». Ответа нет.
Телефон дрогнул.
— Алло? — голос Банки шелестит, будто он говорит сквозь хруст пакета. — Это я. Как ты? — пауза, и уже спокойнее:
— Вероника звонила, спрашивала, куда уехал?
— Хм…
— Я сказал, «не видел, не знаю». Но, Сань, кажется, она подозревает.
— Что?
— Что-то не так.
— Ясно.
— Держись. На связи.
Спустя час — звонок от Артура:
— Привет, — голос, как всегда ровный, будто едет на нейтралке. — Ты как?
Слушает, кивает в трубку:
— Смотри, Лена звонила, номер Банки просила. Пришлось дать…
— Знаю.
— Выздоравливай. Если что — звони. Пока.
После второго звонка стало странно спокойно — будто кто-то подпёр плечом дверь, чтобы её не хлопнуло. Открыв диалог с Вероникой, Саша смотрит на пустоту под своим «что» и нажимает зелёную трубку. Раз, второй. Ответа нет. Ждёт. Снова нажимает. Нет.
Солнце скользит вдоль улиц.
Саша набирает:
— Я должен объяснить. Давай увидимся. Веришь мне?
Чат отвечает сухо: «доставлено», потом — «прочитано». И — пусто. Снова шуршат шины, сигнал машин режет воздух. В этом шуме Саше мерещится короткий «дзынь» сообщения — и тут же выясняется: его не было.
Вероника дома. Телефон перед глазами. Комната на внутреннем замке. Всплывает другое окно — Стас.
— Я услышал, правда.
Следом:
— Готов рассказать все. Мне не нужны другие варианты.
Выключив телефон, Вероника выходит из комнаты. За окном слышен детский крик:
— Мама, Влад обзывается!
Пальцы нащупывают «включить». Перед глазами сообщение: фото из цветочного бутика. На розовом фоне сердца — красный дисковый телефон. Стас в белой футболке и темных очках крутит наборник, прижимая ухом трубку с проводом. На стене надпись: «Звоню сказать, люблю тебя!».
«Не нужны варианты… значит все-таки сравнивал. Поймала себя: сравнение — важный шаг. Я знаю, где она — эта кнопка. Я смотрела на нее, наверное, раз сто. «Заблокировать». Повторный вопрос: «пользователь не сможет…». Жму. Сделано». Вероника открывает окно «Саша», курсор бьет ритмом: «пусть постарается». Садится на кровать. Экран долго светится, будто внутри собирается ответ.
Саша переключает камеру на фронтальную. Свет из окна ложится, как на паспорт. Синяк будто отступил — стал желтее, но от этого яснее видно. Металлическая шина на зубах сверкает тонкой ниткой. Он щёлкает один кадр, второй — выбирает первый, резче. Подпись набирает медленно, чтобы ни одного лишнего слова:
«Дело во мне. Без оправданий. Буду ждать на нашем месте в шесть».
Отправлено. Экран на секунду показывается ярким. Саша кладет телефон на край стола «лицом вверх», делает глоток воды. «Доставлено», «прочитано».
Ответ приходит быстро, как команда:
— Стас?
— Нет.
— В 15:42. Ровно.
День вытекает из города неспешно. Во дворе, открыв капот, мужчина крутит гаечным ключом, у киоска беседуют две пожилые женщины. Упал велосипед, и кто-то тихо ругнулся.
Саша приходит раньше и, ожидая, думает, как сделать, чтобы его слова были о фактах, а не о жалости.
Он видит ее издалека — она в легком жёлтом платье. Ветер ложится на волосы, она поправляет их, но в походке нет актерского, есть собранность. Они встречаются ровно в 15:42.
— Привет, — сухо говорит Вероника. «Боже, что с ним стряслось? Нос, губы… живьем еще хуже, чем на фото…».
— Привет.
— Ты хотел мне объяснить. Я готова. «Рука в гипсе. Кошмар. Он что, попал под машину?»
— Да, — за паузой она слышит его выдох. — Все очень глупо. Ехал на самокате и упал. Лицом. Потерял сознание. Прохожие
