Глава 1: Трио Б-О-Г
Март
Что бы Он попросил у Бога, если бы можно было начать все сначала?
Ничего бы Он просить не стал. Вместо просьбы всек бы этому мудаку с правой, потом – с левой. Потом всек бы еще раз. Насколько хватало бы Его собственных сил. А потом просто рассадил бы Творцу его ебальник не просто в кровавое месиво, но в самый настоящий фарш, чтобы ни одного фрагмента целого не осталось. И то же самое Он сделал бы со всеми остальными частями божьего тела, послужившего оригиналом для сотворения смертной плоти. Он просто бы раздербанил этого мерзкого пидараса на атомы.
Отчего такая ненависть?
Да все, блядь, просто. Все всегда просто. И кто бы не вкручивал обратного, мол, жизнь сложна, бла-бла-бла, ничего сложного не может быть по определению.
Есть лишь страх и личный интерес, и эти два рычага и составляют мотивацию каждого действа.
И именно эта простота настоящего Гения бесила Его с того момента, как Он впервые пришел к мысли о том, что у Него есть мотив к Его ненависти. Простота, оказавшаяся для Него столь сложной, что сводила Его с ума.
Простота осознания в Его предназначении в этой жизни. Вот в чем все дело. Просто осознания в предназначении каждой жизни в этом мире. Как там: плодитесь и размножайтесь? А все остальное – не более чем условия, предоставленные Творцом для комфорта самого главного действа в окружавшем Его мироздании.
И если личным интересом для Него служила возможность быть самим собой, возможность удовлетворения своих собственных пяти чувств (особенно слуха и зрения), то женщины внушали Ему определенный страх. Нет, не в том плане, что Он боялся их как возможных агрессоров, (а, впрочем, что именно можно назвать агрессией?), но как некую часть природы того Бытия, в котором Он существовал, требовавшей от Него неразрывности единения с ней.
Он пришел в этот мир, явился на свет таким путем, восприятие которого со временем все больше заставляло Его задумываться о целесообразности Творца повторять себя в своем творении настолько точно. Любое создание имеет в своей основе вполне четкий образ, который можно и потрогать, и понюхать, и услышать, и попробовать на вкус, совсем необязательный к стопроцентному повторению. И раз уж Творец, в существовании которого Он давно сомневался (но идея о существовании которого была не дурна), не нашел ничего умнее, чем вложить свой образ в создание homosapiens целиком и полностью, это означало, кажется, совсем скудное его воображение.
Точно так же Его в этом вопросе волновал и женский образ. Почему и откуда Творец взял его? Для чего эта привязка на физическом уровне друг к другу?
Может быть, это и детские вопросы, которые не давали Ему покоя и прошли с Ним через целые десятилетия, но Он так и не нашел на них никакого ответа.
Зато со временем Он все больше желал бы избавиться от своей физической плоти. Тем более, узнав ее диагноз, поставленный специалистами. То был неутешительный диагноз. Тело будто мстило Ему за его упорное нежелание воспроизвести себе подобное существо. Ну как мстило, гораздо уместнее было бы сказать, что оно было запрограммировано, что ли, с самого его начала жизнедеятельности приобрести те недостатки, к которым Он, в конечном счете, пришел. И Его это угнетало. И все больше Он хотел бы быть каким-нибудь бесплотным духом, чем-то таким, что не могло бы заставить Его испытывать физический дискомфорт, который требовал бы от Него постоянного внимания.
Он дважды прошел через плотное женское внимание. Он дважды находился в отношениях с женщиной. И оба раза все было как под копирку. И дело было не в них, но в Нем самом.
Ему было скучно. Оба раза.
И все оттого, что Он не желал открывать перед женщиной дверь в свой мир, в свое мироздание, возведенное Им самим только лишь для Него одного. На самом деле Ему было даже противно то большее, что составляет просто общение с противоположным полом. То, что наверняка заставило бы Его впустить в свой мир кого-то еще, кто мог бы даже невзначай похерить его до самого основания. И у женщин максимально много шансов сделать это, и Он и понимал, и чувствовал это их превосходство над собой, над своим тем, чем так дорожил, и что считал единственно важным, гораздо более важным, чем собственное потомство.
Этакая неестественность естества, которую Он ощущал в себе все больше, все крепче. Неестественность естества, которая, казалось, была единственным и верным способом достичь цели бесплотного существа (даже неважно, мыслящего или нет).
Это чувство обострялось и было особенно ощутимым с первыми потеплевшими лучами мартовского солнца. И это тоже была программа, продуманная Творцом при создании привычного для Него Бытия, запустившего механизм засыпания жизни с наступлением придуманных холодов и пробуждения все той же придуманной оттепели. Творец оказался невероятно расчетлив, устроив в созидаемом им мироздании столь хитроумные (а по факту, простые, с учетом имевшихся при их устроении образов), процессы. Март происходил и в Нем самом, это было сильнее Его собственной воли, это невозможно было как-то отменить или заблокировать, как бы Он не хотел иначе. В самом воздухе происходили невероятные изменения, нет, не кружившие Ему голову, но переносящие Его сознание далеко-далеко в славное детство. Там все было охуенно и славно, из этих воспоминаний не хотелось возвращаться, даже если в Его детстве не всегда было классно.
Но все дело в эмоциях.
Потому что именно эмоции принуждали Его взгляд скользить по женским телам на ласкаемой весенним солнечным светом улице. Сверху вниз, от лиц к кончикам ног. И против Его воли сознание рисовало Ему образы ласок, на которые Он мог быть способен, образы женских тел, заключенных в Его объятьях. Его тело так и рвалось любить и ласкать, по вечерам будто бившееся в ознобе от желаемого Им холода.
Про себя Он все еще оставался там, в царстве льда и снега, не желая отпускать уходящую зиму.
И в этот слишком напряженный период времени, при котором Ему требовалось перестроиться на выход из этой осенне-зимней спячки, Он мог рассчитывать лишь на одного-единственного союзника, который, по большей части, являлся к Нему ночью. Он без труда проникал к Нему в сознание и легко овладевал им, что приносило Ему некоторое облегчение, но не избавляло, однако, от этой физиологической силы, заложенной в Его тело Творцом.
Но если бы это одна мадам Кулачкова, ха-ха.
Нет, куда более сильное, скажем так, средство, быть может, придуманное Его собственным сознанием вынужденно. И именно оно породило ту Его ненависть к Творцу, которую Он держал в себе с чувством предвкушения выплеснуть ее однажды на своего «обидчика».
Он видел своего союзника в собственных снах. Весна начиналась в Нем именно с них, передаваемых Ему сильными и яркими образами, и Он знал, кем. Он видел своего союзника не только во сне, но даже наяву, и наяву – каждый день на протяжении всего года. Он не придумал своему помощнику имени, у последнего отсутствовала даже собственная физическая плоть.
Его союзник во сне представлял Ему, казалось, собственные воспоминания, которых у Него не было и не могло быть. Его союзник комментировал происходящее в этих снах, и голос его звучал довольно грозно, заставляя Его буквально дрожать в ужасе. И сознание Его будто леденело в этот миг, и открывая глаза в реальном мире, он весь был покрыт «гусиной» кожей, боясь просто пошевелиться в кровати. Но в то же время Его сознание пребывало в состоянии какого-то триумфа, призывая все Его тела к полной расслабленности. А, впрочем, нет. Не к полной.
И наяву Ему предстояло довершить очередное зрелище, продемонстрированное Ему во сне Его помощником.
Голос его, звучащий во сне, являлся мелодиями, всегда разными, но повторявшими друг друга в их насыщенности крайне тяжелой атмосферой, в максимальной степени давящей любое (даже самое стойкое) сознание энергетикой, способной заставить встать на колени и разреветься как ребенок в панике. Быть может, даже поседеть от переизбытка негативных чувств и эмоций. Это были ужасные мелодии, даже еще ужаснее, чем в самом мерзком фильме ужасов, после которого вряд ли можно спокойно уснуть.
Эти мелодии сопровождали насилие и расправы над женщинами, о которых во сне Он находил информацию из газет, журналов, сайтов в Интернете. Какие-то названия Он даже помнил после пробуждения. Мало того, что помнил, но даже пытался найти в реальности, вбив в поисковик отпечатавшиеся в мозгу заголовки. Он будто видел во сне все эти действа глазами своего союзника (а по факту, своего врага), лишенный в тот момент своего собственного тела. Он чувствовал в тот момент избыток тестостерона, придававшего Ему мужской силы, как будто Он сам совершал над несчастными беззащитными жертвами ужасное, не прилагая для этого особых усилий ввиду во всех смыслах превосходства над ними. И Он получал удовольствие от результатов своих «трудов». Он получал удовольствие от агонии своих жертв, милых и прекрасных, которых следовало долго и страстно целовать в губы и стискивать в объятьях.
Но нет, Он просто наблюдал за этими расправами, находясь в самом центре событий, вдыхая солоноватые запахи их горячей крови, без возможности (и желания) остановить этот откровенный убой.
Наяву же Он слушал тяжелую музыку в поисках чего-то подобного из своих снов. Необязательно рок или металл. Это могло быть и тягучее фоновое звучание, и откровенные шумы, которые даже музыкой уже назвать нельзя, корежащие слух и не имеющие ничего похожего на мелодию.
И в эти минуты Он пытался воспроизвести ту или иную расправу над очередной хорошенькой жертвой в строках, просто перенося увиденное Им во сне безобразие в текст на мониторе ПК. Больше того, Он лазил по Интернету в поисках специализированных на тематику пыток и казней сайтов, и находил их. Все ради того, чтобы найти подходящие изображения к этим текстам, полностью отличавшиеся, к слову сказать, от увиденных во сне образов.
Он ненавидел то, что делал в этот период мартовского пробуждения.
Он ненавидел то удовлетворение, которое получал во время того, что делал, визуализируя в реальности то, чему был свидетелем по ночам. Ненавидел, но воспринимал свое удовлетворение как должное, как физиологическую необходимость, которой так стремился избежать.
[b]Да, это было ненормальным, и Он чувствовал себя самым настоящим маньяком, только лишь готовящимся к началу своих «подвигов» ввиду сексуальной неудовлетворенности, в основе которой лежал этот непреодолимый страх перед женским обольщением со всеми его удовольствиями, что могли навредить Ему. Возможно, Он и не понимал этой удовлетворенности, стараясь не обращать должного внимания на избранный
